Пролог
1918 год. Петроград.
В старом, кажется, еще позапрошлого века постройки доме на Фонтанке давно уже не бывало по-настоящему тихо. Даже ночью, когда на, итак, темных лестницах становилось хоть глаз выколи, а в парадной гас последний слабый огонек и двор-колодец затягивало холодным мартовским туманом, дом все равно жил и будто вздыхал горестно, настороженно и беспокойно. Где-то за стеной плакал ребенок, на верхнем этаже скрипела дверь, внизу хлопала калитка, и каждый звук казался не простым звуком, а предупреждением. Старый доходный дом, еще недавно уверенный в своей прочности, в своих зеркалах, коврах, бронзовых ручках и тяжелых шторах, теперь словно съежился, пряча в себе чужой страх.
В кабинете Александра Яковлевича Горского горела одна лампа.
Ее желтый круг падал на письменный стол, на разложенные листы, на чернильницу, на тонкие карандаши в серебряной оправе и на длинные пальцы хозяина, которые двигались быстро, почти лихорадочно, но все еще точно — так, как привыкли двигаться пальцы человека, всю жизнь имевшего дело с мелкими камнями, тончайшими оправами и вещами, в которых ошибка размером с волос могла погубить месяцы труда.
У стола стоял мальчик. Ему было десять лет, и он старался не плакать.
Он уже понимал, что в эту ночь все происходит иначе, чем бывало прежде. Отец не велел зажигать большую люстру. Не позволил позвать кухарку. Не отпустил его спать под окающий голос нянюшки, сказывающей сказки, хотя было поздно. За окнами, за тяжелыми шторами изредка слышались голоса, далекие выстрелы или хлопки. Мальчик не умел отличать одно от другого и каждый раз, когда звук катился по улице, отец поднимал голову и прислушивался.
На столе лежал кинжал. Маленький, похожий на морской кортик, который однажды летом показывал нежданно нагрянувший в гости в Петроград дядя Анатоль — брат матери, морской офицер и «вечный гардемарин», как в шутку себя называл он сам. Этот кинжал был другим.
Мальчик видел его прежде: старинный, тонкий, не похожий на настоящее оружие, скорее на вещь из сказки или из собрания Исторического музея, где бывал мальчик вместе с отцом, когда ездил в Москву два года назад. Рукоять была темная, почти черная, с потускневшим серебряным узором, а на гарде — маленький камень густого гранатового цвета, похожий на каплю застывшего вина. Отец однажды говорил, что кинжал этот восточной работы, но переделан здесь, в Петрограде, и что в хорошей вещи главное не блеск, а мысль мастера, спрятанная внутри.
Теперь, под тусклым светом лампы Александр Яковлевич осторожно отвинчивал рукоять.