— Тогда хотя бы перестаньте сидеть вечерами в своей комнате, как старый библиотекарь. В этих стенах и свихнуться можно. — сказала она. — Приходите лучше завтра на спектакль.
Алексей растерялся. Он думал, речь пойдет о преступнике, шастающем ночью по коммуналке, о страхе, который он успел заметить в глазах этой далеко не юной женщины, и потому даже запнулся, увидев картонные прямоугольники пригласительных
— Вы меня приглашаете?
— Не вас лично. — Лидия закатила глаза. — Просто… приходите.
Она протянула билеты и Воронов осторожно их взял.
— Это комедия. Очень глупая, но публика любит.
— А почему два?
Теперь Лидия улыбнулась уже по-настоящему.
— Потому что в театр не ходят в одиночку.
От билетов пахло духами и пудрой, совсем не так, как от их коммунальной квартиры.
— Спасибо, — сказал Алексей все еще растерянно.
— Не благодарите заранее. Возможно, после первого акта вы сбежите.
Она засмеялась тихо и впервые за последние дни стала похожа на ту Лидию, которой, наверное, привыкли восхищаться зрители.
Глава двенадцатая Поклонник с тяжелым взгялдом
На следующий день Ленинград с самого утра жил какой-то влажной весенней суетой. Может, Алексею только так казалось, но трамваи гремели по мокрым рельсам, силясь рассказать, что зиме-то конец, и весело разбрызгивали серую воду в лужах. У кооперативных магазинов за дефицитными товарами выстраивались разноцветные очереди. Газетчики кричали про новые аресты валютчиков. А по Невскому проспекту жеманно прогуливались женщины в коротких пальто и маленьких шляпках, пахнущие дешёвыми французскими духами и табаком.
Город постепенно оживал после страшных лет революции и гражданской войны, жадно тянулся к свету, музыке, театрам и кафе. НЭП принёс с собой странное смешение бедности и почти вызывающей жажды красивой жизни: рядом с рабочими в потёртых суконных шинелях можно было увидеть аккуратно одетых нэпманов в заграничных ботинках, женщин с ярко накрашенными губами и студентов, спорящих в дешёвых столовых о Маяковском и джазе. Театры, эстрадные ревю и лёгкие комедии пользовались огромной популярностью у публики, уставшей от разрухи и лозунгов. Алексей шел на работу в редакцию и думал о том, что и он сегодня прикоснётся к этой чужой по сути богемной жизни, и все это даже слегка пугало его, таким далеким себя считал от всего этого журналист Воронов.
* * *
К вечеру редакция постепенно опустела.
Иван Аграфенов, по обыкновению появился возле стола Алексея неожиданно и легко, словно материализовавшись из табачного дыма и шума типографии.
— Ну? — спросил он, заметив аккуратно лежащие на краю стола билеты. — Неужели товарищ Воронов всё-таки решил вести культурную жизнь?