Алексей усмехнулся.

— Лидия дала.

— А-а… вот оно что.

Иван тут же выхватил один билет и внимательно его рассмотрел.

— Театр. Прекрасно. Осталось только понять, кто согласится терпеть ваш мрачный вид весь вечер.

— Очень смешно.

— Или вы ещё никого не пригласили?

Алексей промолчал, неопределенно пожав плечами.

Иван театрально закатил глаза.

— Господи, Воронов, вам двадцать три года, а ведёте себя так, будто вас уже списали в архив.

— Мне не с кем идти. Разве что пригласить одного невероятно наглого товарища?

Аграфенов хохотнул:

— Э, нет! Так дело не пойдет! У вас в квартире живёт девушка, которая смотрит на вас так, словно вы — последняя надежда всего Ленинграда.

— Не преувеличивай. — отмахнулся Алексей, краснея против воли.

— Пригласите Лизу, и немедленно, говорю вам!

Алексей нахмурился.

— Она откажется.

— Вот и проверим.

— Ты сейчас говоришь, как сваха.

— А вы — как человек, который боится женщин больше, чем ночных преступников.

Алексей невольно рассмеялся. Сравнение получилось удивительно точным.

Иван довольно усмехнулся:

— Ну наконец-то! Значит, не всё потеряно.

Позднее, уже возвращаясь домой по влажному от обыкновенной влажной мороси по мерцающему вечерними огнями Ленинграду, Алексей всё-таки поймал себя на странном волнении. И связано оно было не с походом в театр. Воронов тревожился из-за Лизы, а именно, о том, как она отреагирует на приглашение.

Когда же он предложил ей пойти вместе, девушка растерялась так искренне, что Алексей едва не пожалел о своих словах. А потом Лиза согласилась — тихо, почти шёпотом пролепетав «Да», и весь остаток вечера до выхода двигалась в квартире как-то особенно осторожно и смущённо.

Теперь, глядя на неё в свете уличных фонарей, Алексей вдруг понял, что впервые видит Лизу не просто соседкой по коммуналке. На ней было тёмное платье с аккуратно перешитым воротником и старое, но очень бережно хранимое пальто. Волосы она уложила иначе, чем обычно. А еще от неё едва заметно пахло дешёвым цветочным мылом. Но от этого почему-то становилось странно тепло на душе.

Театр встретил случайных приглашенных шумом голосов, запахом всевозможных духов, мокрых меховых пальто и табачным дымом, который висел в фойе столь плотным облаком, что Лиза закашлялась.

В фойе толпились люди. Кого здесь только не было: и рабочие, напяливших по случаю выхода в «свет» новые, сшитые по одному лекалу, пиджаки, и девушки с модными короткими стрижками, и мужчины в заграничных галстуках, и шумные компании нищих студентов, и полные нэпманы с золотыми портсигарами, вытащенными напоказ. Вся эта публика громко говорила громко, смеялась, спорила о спектаклях и последних газетных скандалах. После серой коммунальной квартиры всё это казалось Алексею совсем другим миром. Он был живым и ярким, как уличный праздник в детстве Воронова. И в то же время, отчаянно чувствовалось, что все это — наносное, выставленное напоказ.