Когда волшебник скрылся в карете, мне показалось, что из меня выдергивают кишки, как во время месячных кровотечений. Я попыталась устоять на ногах, но шлепнулась на задницу, прямо в лужу, юбки раскинулись вокруг меня огромной уродливой кувшинкой, в центре которой сидела я – лягушка-квакушка.
– Фосс, ты хорошо себя чувствуешь?
Чьи-то руки подняли меня, отряхнули, но платье было уже не спасти. Я что-то пробормотала, растолкала народ и вернулась в лавку.
– Что с тобой стряслось? – спросил Па.
– Упала.
– Иди приведи себя в порядок.
Па спасло от заушины (за то, что указал на очевидное) только то, что меня все еще шатало после Взгляда волшебника.
– Головой ударилась? – спросил Па.
У меня, наверное, был обморочный вид.
– Может быть, – сказала я. – Наверное, мне лучше прилечь.
Па фыркнул в усы, но что ему оставалось, кроме как сказать «ладно»?
Когда я тащилась вверх по лестнице, он крикнул мне в спину:
– Надо же – волшебник! Кто бы мог подумать?
Глава 4
Я лежала в кровати, и тело у меня гудело и спорило, словно улей, полный пчел. Карета укатила. Я слышала, как она громыхает и постукивает, и мне казалось, что какую-то часть меня волочет за каретой, как на веревке.
Неужели так чувствовали себя мужчины, когда приезжали волшебницы? Может, я поспешила, сведя все их чувства к бугру на ширинке и воспоминаниям о хорошеньком личике, после которых несчастным приходилось вступать в сражение с собой под одеялом?
Наверное, не я одна так мучаюсь, твердила я себе; волшебник наверняка проделал то же самое еще с кем-нибудь из толпы. Так оно и бывает. Просто я единственная из всех шлепнулась на задницу при всем честном народе. И все же руки и ноги покалывало, они жаловались, они жили собственной жизнью! Я лежала неподвижно, но сердце колотилось, как после бега.
Я проспала остаток дня и всю ночь; сны обвивали меня, словно лозы, выдавливали из меня всю волю к борьбе, поэтому проснулась я в жару, всклоченная и разбитая.
Когда я сползла с лестницы, Па присвистнул сквозь зубы:
– Тебя как глодали всю ночь.
– Спасибо, Па.
– Поспала хоть немного?
– Да.
– Ты не заболела? – Он неловко подошел ко мне и потрогал лоб. – Тебя как поджарили. Хоть на стол подавай.
Заболела. Может, я заболела? Хорошо бы.
– Наверное, я что-то подхватила.
– Тогда тебе лучше не крутиться возле мяса. Отправляйся в постель.
Мысль о ней меня не прельщала. От постели после этой ночи осталось отсыревшее черт знает что; простыня наполовину сползла и тянулась по полу, а подушка насквозь промокла.
– Лучше схожу прогуляюсь. Проветрюсь.
– Ладно. Но потом – в постель, ясно? Я не могу отправить тебя в отпуск. – Па говорил строгим голосом, но я знала, что он шутит. Он любил меня, правда любил. Больше, чем я заслуживала. Я ни на минуту не забывала о том, что мама умерла, рожая меня, и знала, что отец горюет по ней, но меня он не винил. Я понимала, как мне повезло.