Поначалу темнота казалась непроницаемой, но меня, судя по ощущению, держали в цепях. Руки и ноги скованы. Я чуть не рассмеялась. Меня – в цепях! Как будто я опасная преступница, которую надлежит заковать. Меня было бы достаточно запереть здесь. Да я была в таком состоянии, что и дверь закрывать не надо: я бы все равно никуда не ушла.

Корнелия нигде не было видно, и я надеялась, что он в безопасности. Непременно в безопасности, твердила я себе. Котов трудно поймать, это всем известно; они текучие, как чернила. Однако размышлять о судьбе Корнелия казалось непозволительной роскошью: мне следовало подумать о собственных перспективах.

Кто-то раздел меня до белья (на этот счет я решила устыдиться потом, когда момент будет менее напряженный); мой ножик, сердце, драгоценные записи – с картой! (тут я чуть не заплакала) – исчезли.

«Уточная Ведьма, Уточная Ведьма», – несколько раз повторила я, желая удостовериться, что хоть имя помню. Печатка с вороном все еще была при мне; кажется, мои тюремщики не знали, для чего она нужна.

Я мысленно прошлась по всему телу, пытаясь определить, все ли цело. Во рту противно пересохло, все ныло и болело, но серьезных ран как будто не было. Боль в сердце вернулась, но несильная – значит, заклинание Сильвестра, призванное облегчить ее, еще действовало.

Это меня удивило. Разве он не знает, что я сбежала? Стоит ему обнаружить это, как он выдернет из-под меня свое заклинание, обрекая на мучительную дыбу разлуки.

Я подергала сначала один наручник, потом другой – глупо же попытаться вырваться. Конечно, оковы остались на месте. Мне оставалось только ждать и надеяться, что тюремщики рано или поздно выведут меня в отхожее место, потому что мочевой пузырь уже настоятельно давил на живот, сообщая, что готов освободиться, если позволят.

Я сидела в темноте и жалела себя. И еще очень хотелось домой.

Эх, Па. Как мне его не хватало – в большом испачканном фартуке, в деревянных башмаках, с улыбкой от уха до уха. Как он не уставал говорить мне, какая я красавица и как жизнь благословила его дочерью, которая помогает ему в лавке, да и дома с ней веселее.

Как я могла так беспечно покинуть его, оставив на столе записку с отвратительными каракулями, не подумав, как Па одиноко дома, как он по вечерам сам заваривает себе чай, как в одиночестве пьет его в темнеющей комнате, у гаснущего огня? Успел ли Бэзил передать Па мое письмо?

Я знала ответ. Мне хотелось избавиться от боли, причиняемой заклятием, и я не думала о том, чтобы поступать правильно ради Па. Проклятый волшебник со своими проклятыми чарами, пусть он и наслал их не нарочно.