– Как ты здесь оказалась? – спросила я.

У меня в голове не укладывалось, чтобы маленькая бродяжка могла совершить преступление. Самое ужасное, на что она была способна, – стащить съестное на рынке или залезть в чей-нибудь карман. Уж точно ничего такого, что предусматривает заточение в дворцовом каземате.

Девочка, не отвечая, стиснула губы, но грязные пальцы немного поджались. На края обломанных ногтей упал свет, пусть и скудный.

– Меня зовут Фосс, – сказала я. – А тебя?

– Милли. – Девочка говорила так тихо, что я едва расслышала.

– И что ты здесь делаешь, Милли?

–Они велели мне ждать.

Девочка мрачно выделила это «они».

– Кто «они»?

Милли не ответила.

– Твои родители знают, где ты? – не отставала я.

– У меня нет родителей.

Ясно, беспризорница. Затравленное личико, оборванная одежда; а еще – взрослая манера отмахиваться от страха и подчиняться судьбе.

Мне в голову пришла ужасная мысль. Вспомнился портрет, висевший у волшебника, лицо мальчика, в котором тоже чувствовалось какое-то старческое смирение.

– Милли, давно ты здесь?

Девочка снова пожала плечами:

– Не знаю. Иногда мне приносят поесть.

Я пыталась убедить себя, что поторопилась с выводами, что ребенок может оказаться здесь по самым разным причинам, но после того разговора с волшебником меня не оставляло ужасное чувство. С какой легкостью король мог купить еще одного бродяжку, пообещав ему еду и постель! Так он, наверное, купил и того мальчика с портрета Сильвестра.

Не знаю, какая темная сила превращала этих тощих детей с пустыми глазами в роскошных волшебных делателей, но мне казалось, что никто из них не пережил этого превращения. Тихой, уставшей от жизни Милли суждено умереть, умереть до конца, чтобы из ее пепла родилась очередная великолепная волшебница.

Может быть, новая волшебница, подобно Сильвестру, и проявит некоторый интерес к ребенку, благодаря которому она существует на свете, но одних только сентиментальных воспоминаний недостаточно, чтобы заплатить за настоящую, полную жизнь, пусть и прожитую в нищете, короткую и одинокую.

– Тебя не обижают? – не унималась я.

Никто не станет плохо обращаться с ребенком, из которого волшебники затеяли сделать себе подобного.

– Мне приносят поесть, – повторила девочка.

Она, кажется, так сосредоточилась на еде, что ничего больше не замечала, но это вполне естественно для ребенка, который бо́льшую часть своих нежных лет кормился на улице.

Оказаться под защитой стен и крыши, регулярно получать еду и воду после всего пережитого – и эта девочка готова были примириться со всеми странностями и незнакомцами.