Через решетку под потолком начали по чайной ложке просачиваться рассветные лучи, и я наконец смогла рассмотреть, что вокруг меня каменные стены. Я решила, что нахожусь в каземате.

Тюрьма представлялась мне местом промозглым и шумным, но здесь даже не пахло сыростью. Воздух был сухим и затхлым, стоячим. Пол аккуратно посыпан опилками, на вид свежими.

В противоположном углу что-то, к моему ужасу, завозилось. Крыса? Меня передернуло. В лавке я, конечно, повидала изрядно крыс, но терпеть не могла этих тварей. При мысли о том, как розовые лапки карабкаются по мне, а я в цепях, еще больше захотелось опорожнить пузырь.

Однако, всмотревшись в темноту, я различила еще одну фигуру – в отличие от меня, не в оковах; фигура сидела, подтянув колени к груди, потому-то я поначалу ее и не разглядела.

Наверное, это она шаркала ногами в опилках. Я рассмотрела, как они поджимаются, пальцы побелели от холода. Сокамерник или сокамерница. Интересно, как этому человеку удалось так долго просидеть неподвижно. Наверное, он или она привыкли быть тихим и незаметными.

– Ты кто? – спросила я вслух, испугавшись собственного голоса.

Шарканье прекратилось. Человек снова поджал ноги. Интересно, почему второго заключенного не заковали.

За время сна, если только пережитое можно назвать сном, мои органы чувств омертвели, но теперь немного пробудились, и я ощутила сладковатую телесную вонь, исходящую от сокамерника. Этот запах смешивался с запахом моего собственного пота, вызванного тревогой, и прелым запахом опилок. Все вместе образовывало смесь, которую, если бы мне надо было налить ее в бутылку и снабдить этикеткой, я называла бы «Страх».

– Не бойся, – беспомощно сказала я, понятия не имея, боится мой сокамерник или нет, – лица я не видела.Сама-то я была напугана и, наверное, пыталась успокоить себя.

Мой сокамерник подъехал на пятой точке поближе – ровно настолько, чтобы его осветил луч из оконца.

Передо мной, насколько я смогла рассмотреть, сидела девочка. Я плохо угадываю возраст детей – кажется, я об этом уже говорила, – но я предположила бы, что ей лет семь-восемь, судя по настороженному взгляду и проблескам ума. Хотя эта истощенная девочка сошла бы и за пятилетнюю. Большие глаза на личике сердечком, с темными лепестками под ними; из-под грязного платья, которое явно было ей велико, торчали тощие лодыжки.

Девочка смотрела на меня без особого интереса; она явно покорилась судьбе настолько, что даже не казалась напуганной. В ее жизни, полной опасностей, я была всего лишь очередной потенциальной угрозой, и, судя по безучастному взгляду, далеко не самой серьезной.