Рот у него оказался теплым и мягким, с металлически-пряным привкусом волшебства. Сначала мы стукнулись зубами, но постепенно наши движения стали ровнее, и я почувствовала на своих губах его улыбающиеся губы.

Одна моя рука стиснула пучок травы, другая скользнула в черные волосы Сильвестра, гладкие и податливые, как вода, – такими я их себе и представляла, – и тут же ощутила, как подрагивают его пальцы в моих рыжих прядях. Все мое тело пробудилось. Дым костра сделался более резким, с голубоватым запахом, а земля под кожей моей руки – грубой и сладкой, как сахар.

Волшебник, не прерывая поцелуя, отвел с моего лба упрямые пряди и заправил мне за уши, и я тоже позволила своим пухлым, шершавым от работы рукам коснуться его кожи.

Мы расцепились очень нескоро, но когда тело Сильвестра отодвинулось от моего, это было как смерть. Я, наверное, умерла бы на месте, но он тут же снова взял меня за руки и поднес их к пуговицам моего платья, показывая, чего он хочет.

Я разделась, медленно, снимая с себя слой за слоем неохотно, словно чистила жесткий апельсин. Я не привыкла быть обнаженной и без одежды чувствовала себя неловко. Когда мне приходилось раздеваться, я старалась обойтись побыстрее, поспешно забираясь в ванну, так же поспешно вылезая из нее и стараясь при этом поменьше смотреть на себя.

Иногда мне случалось взглянуть на собственные колени, торчавшие из воды, как две картофелины в каком-то вареве, или на руки – красные, в цыпках, когда я отмывала их от крови; но больше всего я избегала смотреть на те части тела, которые каждое утро загоняла под пуговицы и ремешки.

И уж точно я никогда не раздевалась перед другим, как сейчас. Я чувствовала себя ребенком, который только учился управляться с завязками и застежками, – пальцы путались и срывались. Наконец Сильвестр ласково положил свои ладони на мои руки и остановил их.

На миг мне показалось – он хочет, чтобы я не продолжала. Я запылала от стыда: неужели я все поняла неправильно? Может, я все же под действием заклятия и оно затуманило мой разум? Но Сильвестр стал сам осторожно расстегивать платье, и пальцы его действовали с таким молитвенным благоговением, словно он раздевал богиню, а не вульгарную меня.

Я почувствовала, как под его руками размягчалась и открывалась, забывала о смущении; тело оживало от его прикосновений.

Когда волшебник освободился от собственного импровизированного наряда и разделся полностью, я едва могла взглянуть на него, так он был прекрасен: узкие бедра, длинные, гладкие, словно выточенные из холодного масла, ноги.