Я отодвинулась, стараясь не смотреть на него. Не хотелось видеть выражения его глаз. Меня не удивили бы ни презрение, ни отвращение, хотя, наверное, ради меня Сильвестр попытался бы скрыть их. Доброта убила бы меня. Доброта и жалость.

– Что с тобой? – спросил волшебник.

– Мне стыдно.

– Тебе нечего стыдиться.

Волшебник обхватил мое лицо длинными пальцами, словно заключив его в портретную рамку. Мне страшно было думать, как я выгляжу в этой рамке, поэтому крепко зажмурилась. Однако Сильвестр замер и так долго оставался неподвижным, что мои глаза невольно приоткрылись.

Мои страхи оказались напрасными. Волшебник открыто смотрел на меня, и мне опять понадобилось бы новое слово, чтобы описать этот взгляд, – он был не просто направлен на мое лицо, но, как в первый раз, проникал в самое нутро, переворачивал естество, делая меня какой-то другой, удивительной.

Прежде, столько раз представляя себе все это, я думала, как смехотворно будет выглядеть его красиво сложенное тело рядом с моим, убогим, про которое мне столько раз и словами, и взглядами давали понять, какое оно жалкое, ничтожное, даже отвратительное. Но теперь я понимала, что все это неправда.

Я протянула руку и коснулась гладкого, плоского, белого живота Сильвестра; волшебник вздрогнул. Я не могла поверить, что так подействовала на него я – я, Фосс! Фосс Бутчер! Я чувствовала себя могущественнее самого короля: мои прикосновения заставляли Сильвестра вздрагивать от желания.

– Подожди, – сказала я, когда его руки скользнули вверх по моим ногам.

Волшебник замер.

– Просто… – продолжила я слабым голосом.

– Ты прекрасна.

Он прижался губами к исподу моей лодыжки, потом колена, и на месте его поцелуев расцвели яркие чувственные цветы.

– Я никогда еще этого не делала, – призналась я.

– Я тоже, – сказал он, не останавливаясь.

Я наконец поняла, что мое тело способно не только служить неуклюжим мешком для потрохов. Оно отзывалось с такой сладостной ясностью, что я с трудом вспоминала, какой уродиной всегда себе казалась. Какой уродиной я всегда казалась всему миру.

Конечно, я и раньше испытывала наслаждение, я доставляла его себе сама, но сравнивать его с происходящим теперь было все равно что сравнивать одинокую свирель с согласно звучащим оркестром, в котором пели струны и стучал барабан. И ни тени стыда, ни капли гнева, какие одолевали меня, когда я понимала, что мои грезы никогда не станут реальностью.

Даже рисуя себе это наслаждение в фантазиях, я представляла себя другой – тоньше, миловиднее. Я представляла себя другим человеком. Теперь нужда в этом отпала. Я была только собой, целиком и полностью, а волшебник – собой, и мы вместе поднимались, совершая это восхитительное путешествие, открывая для себя новое сладостное место, где оба упадем, запыхавшись.