Тут я услышала шепотки и заметила, как люди раздаются в стороны, чтобы дать кому-то дорогу. Желая понять, что происходит, я вытянула шею – и разглядела одну изНих . Волшебную делательницу.

Волшебник остановился как вкопанный, и я влетела ему в спину. Чтобы удержаться, мне пришлось вцепиться в кожаный плащ с пелеринами, и от теплого пряного запаха – его запаха – у меня закружилась голова.

Я сделала шаг назад, оступилась и влезла по лодыжку прямо в грязную лужу. Чудесно. Я закрыла глаза, пытаясь раздышаться и справиться с пьянящей волной обожания.

Зрелище было что надо. Волшебница с золотыми волосами, мерцавшими, как сладкое вино, в изысканном наряде и драгоценностях, ехала в нарядной двухколесной повозке, тоже разукрашенной чем-то блестящим и в завитушках. Разумеется. Тащил повозку молодой человек, высокий и угловатый, однако с жилистыми мускулистыми плечами и руками. Да и как таскать чудовищную, усыпанную каменьями повозку, не имея мускулов?

Почему волшебница не запрягла в повозку лошадь? Чтобы продемонстрировать свое могущество? Чтобы напугать? Я ожидала, что слуга будет напряженно отдуваться, таща такую тяжесть, но его лицо оставалось странно безучастным и неподвижным.

Однако больше всего меня удивило, что толпа при виде волшебницы разразилась почтительными приветствиями, ни одного наглого или грубого слова. Я не один раз услышала «Благослови вас бог!». Дома, в деревне, мы, конечно, сбегались поглазеть на волшебниц, но молча, и уж точно без радостных приветствий – мы ведь знали, что эти дамы с нами делают.

Здесь же все обстояло иначе. Дети смеялись и без страха указывали на волшебницу, мужчины и женщины смотрели на нее и улыбались не только с понятным обожанием, но и с одобрением. Я привыкла видеть, чтобы перед волшебницами преклонялись – но чтобы ихлюбили ? Это что-то новенькое.

Сильвестр даже не поднял головы.

– Там одна из ваших, – доложила я.

Он посмотрел в сторону волшебницы и без выражения сказал:

– И верно.

Волшебница тоже его заметила. Его трудно было не заметить. Она натянула вожжи –вожжи ? Она надела на слугу лошадиную сбрую? – приказывая рикше остановиться. Я даже слышала, как звякнули браслеты, когда она подняла руку, как затрепетала, заискрилась, прежде чем опасть, ткань, как складки платья отозвались на движение.

Слуга остановился. Обнаженный торс блестел от пота, но лицо оставалось безучастным. Усыпанные драгоценностями вожжи тянулись к столь же богато изукрашенному хомуту; казалось, и то и другое нужно не столько для практического употребления, сколько для вида – и чтобы унизить. Но слуга если и чувствовал себя унизительно, то не подавал вида. В его глазах не было ничего живого.