— Кто? — повторил я холодно.
— Культисты! — закричал он, теряя остатки самообладания. — Лиан Жуй и его культисты Искажения! Те безумцы, что поклоняются сущностям за гранью мира! Первый Советник нанял их для этой работы! Я слышал об этом от своего брата, но не видел их сам! Клянусь, я не видел!
Лиан Жуй. Тот самый златоглазый выродок. Еще одна ниточка подтвердилась.
Лянь Шу торопливо продолжал, надеясь убедить меня в своей невиновности.
— Я рассказал все, что знаю! Все! У меня больше нет секретов! Пожалуйста, сохрани мне жизнь! Я могу быть полезен тебе! Первый Советник возвращается послезавтра из столицы! Я могу отдать тебе весь компромат на него, все документы, все записи о сделках! У меня есть копии, спрятанные в надежном месте! Я отдам их тебе, просто не убивай меня! — Его голос сорвался на визг. Он протянул руки, сложив их в молитвенном жесте, умоляя о пощаде.
Я посмотрел на него долгим взглядом. Оценивающим. Обдумывающим. Потом медленно улыбнулся.
— Хорошо,— сказал я мягко. — Я согласен.
Облегчение затопило его лицо. Он всхлипнул, почти заплакал от радости.
— Спасибо! Спасибо, Фэн Лао! Я принесу тебе все документы завтра же! Встретимся где скажешь! Я…
* * *
Я стоял на подоконнике, чувствуя, как ночной ветер теребит полы моей одежды. Внизу, в темноте поместья, медленно двигались огоньки фонарей патруля. Они не спешили, не подозревали, что их мир уже изменился. Что их господин больше не дышит.
Позади меня, в спальне, висело тело.
Я обернулся на мгновение, бросив последний взгляд на свою работу. Луна поднялась выше, и ее серебристый свет лился через распахнутое окно широким потоком, превращая комнату в театр теней. Лунные лучи скользили по шелковым занавесям, отражались от зеркал, играли на резных панелях стен.
И освещали качающееся тело Лянь Шу.
Труп медленно вращался на импровизированной веревке из красной шелковой ленты. Движение было почти гипнотическим, размеренным, как маятник старинных часов.
Ветер проникал в комнату сквозь открытое окно, заставляя тело раскачиваться сильнее. Оно двигалось в такт невидимой музыке, танцуя свой последний танец. Голова безжизненно свисала набок, руки болтались, словно сломанные крылья птицы. Тень от трупа металась по стенам, искажаясь и удлиняясь в причудливых формах.
Картина была жуткой и завораживающей одновременно. Луна, равнодушный свидетель человеческих грехов, освещала эту сцену с безразличием вечности. Ее свет не делал различий между живым и мертвым, между правым и виноватым. Он просто был, холодный и чистый, превращая смерть в произведение искусства. А на моей душе было спокойно. Сегодня я сделал то что должен был. Шагнув на подоконник я негромко прошептал: