— Хорошо. Помощь нужна?

— Помоги Ликую. Насколько я помню, мы сможем дойти на лодке почти до границы района. Твои товарищи с улиц помогут нам отнести тела? Я заплачу.

— Все будет, Ксу. Не стоит беспокоиться.

— Спасибо, Лао. Без тебя я бы уже была очередным трупом, а эта сука ушла бы в иной мир с улыбкой на устах. Теперь же я готова встретиться с любым из дома Цуй и доказать, что я достойна быть старшей наследницей.

— Никогда в тебе не сомневался, — произнес я с улыбкой, и она улыбнулась в ответ. Иногда нам просто нужен человек, который будет в тебя верить.

Пройдя несколько шагов по лодке, она встала на корме, держа в руках четыре стрелы с обмотанными тряпками наконечниками. Аккуратно закрепив на держателе факел, она его зажгла и скомандовала отчаливать. Четыре стрелы, которые она должна выпустить в баржу это древний ритуал прощания и смерти. Он уже почти нигде не используется, но в летописях именно так наши предки хоронили своих мертвецов.

Тяжелый воздух трюма, пропитанный смертью и прахом темных ритуалов, сменился прохладной, солоноватой сыростью канала. Мы устроились в лодке, словно израненные звери, нашедшие временное логово. Ликуй, упершись веслом в гнилую обшивку баржи, одним мощным толчком отправил нас в скольжение по черной, маслянистой воде. Баржа, нашедшая свое последнее пристанище у полуразрушенного причала, медленно отплывала в прошлое.

Ксу стояла на корме, прямая и недвижная, как нефритовая стела. В ее усталой позе не было и тени слабости — только сосредоточенность последнего аккорда. На палубе брошенного судна, под отблески ущербной луны, я видел то, что она приказала собрать: бурдюки с ворванью, разлитые широкими, жирными лужами; кучи промасленного тряпья, вперемешку с щепой и обломками; ветхие циновки, впитавшие в себя годы грязи. Все это слилось в уродливый погребальный костер, ждущий искры.

Она неспешно подняла лук. Движение было отточенным, почти ритуальным. Она выбрала одну стрелу — с длинным, вороньим оперением, черным как сама ночь. Кончик стрелы коснулся факела, закрепленного на корме нашей лодки. Черное перо на миг вспыхнуло багрянцем, а затем язычок живого огня жадно обнял наконечник, заливая его трепещущим золотом. Она натянула тетиву. Миг абсолютной тишины, где слышалось лишь шипение огня и наше прерывистое дыхание.

Выстрел.

Стрела-феникс описала в темноте короткую, роковую дугу. Она вонзилась не в дерево, а в самую сердцевину масляной лужи у основания кучи тряпья.

Сначала — лишь яркая точка в черноте. Потом — яростный вздох пламени, золотисто-багровый, рвущийся ввысь. Огонь лизнул промасленное тряпье, и мгновение спустя весь нос баржи превратился в пылающий факел. Огненные языки, похожие на танцующих демонов, рванули по лужам масла, пожирая щепу, циновки, впитываясь в потемневшее дерево. Хлопья черного пепла, как горестные мотыльки, взмыли в ночное небо. Треск и гул пожираемого корабля разорвали тишину канала, отражаясь эхом от каменных берегов. Баржа горела. Горела жарко, ярко, неистово, превращаясь в погребальный костер для лорда Ляна, его кошмаров и всех следов нашей кровавой вылазки. Клубы едкого, черного дыма заволакивали звезды, словно сама ночь оплакивала это чистилище.