Лапша была превосходной: густой навар, тонкие волокна свинины, пара крошечных перцев, от которых рот немедленно запросил воды. Я ел и думал, что в империи есть люди, которые за такую лапшу готовы работать без жалованья целый месяц. А у Мэй Лин это ночной перекус для партнёра по оружию.

Доев, я осознал, что голова прояснилась и пора уже заняться делами. Одевшись, я закрепил ножи и, ухмыльнувшись, подумал, что настало время идти слушать человека, который, как я подозревал, сегодня проклинал тот день, когда согласился работать на Советника.

Стоило мне выйти, как тут же появился молодой боец Канцелярии. Щёки едва покрылись щетиной, а взгляд уже опытный и цепкий. Увидев меня, он коротко поклонился со словами:

— Лорд-коготь в погребе. Она просила проводить вас, как только проснётесь.

— Веди.

Мы спустились на первый этаж, потом ещё на уровень ниже, по узкой каменной лестнице. Здесь пахло сыростью, кровью и почему-то лекарственными травами. У погреба меня встретили ещё двое бойцов, выглядящих как те ещё головорезы. Увидев моего сопровождающего, один из них открыл массивную дверь, которая отошла с лёгким скрипом. Явно её петли смазывали, но не полностью, чтобы скрип предупреждал, если кто-то попытается выйти без позволения. Старая школа.

Погреб был крайне неплох — широкий, сухой, с каменным полом, на который годами ложились винные бочки и вбирали в себя запах выдержанного напитка. Стол, табурет, жаровня, закрытая крышкой, чтобы не давала дыма. Две масляные лампы по стенам горели ровно, без копоти, а значит, фитили меняли недавно, и масло было явно недешёвое. Так что на столе я увидел стопку бумаги, чернильницу и три кисти разной толщины. Работали тут не как мясники, а как писцы, и это мне сразу понравилось. Сломанный человек ничего не помнит, а вот тот, кому просто не дают спать и задают вопросы один за другим, через сутки начинает говорить такое, чего в жизни вспомнить не должен. Наставник любил эту методику и крайне одобрял.

Начальник таможни сидел на табурете прямой, как копьё, которое побоялись перегнуть. Один глаз заплыл, на нижней губе запеклась кровь — но это был единственный урон по его лицу. Руки свободны, одежда в порядке, даже пояс затянут по-чиновничьи аккуратно. Его даже не пытали. Его просто не отпускали спать, задавали вопросы и записывали ответы. Для такого человека, как он, привыкшего ходить по мягким коврам и обедать в обеденное время, это было хуже любого ножа. Без кровавого представления, без криков, просто ровная неумолимая работа, которую не остановить ни мольбами, ни деньгами. Он уже это понял — я видел по его глазам, в которых светилось отчаяние.