Сейчас это не важно. Моей целью был кабинет. Всё остальное — вторично. Каждый из нас знал, на что подписался.

Я вышиб дверь ногой, вложив в удар весь вес и каплю эссенции. Петли взвизгнули от напряжения, а старая доска с жалобным стоном треснула. Жар ударил в лицо, как из печной топки.

Жаровня пылала посреди комнаты. Огромная, чугунная, доверху набитая бумагой. Пламя лизало пачки документов, пожирало строчку за строчкой, имя за именем, доказательство за доказательством. Чёрный пепел взмывал к потолку, кружился в горячем воздухе, оседал на стенах. В комнате стоял запах горящего прошлого. Ночная охота превращает меня в поэта.

Начальник таможни стоял у сейфа. Невысокий, полный, с бегающими глазками перепуганной крысы. В руках он сжимал очередную папку, уже наполовину сунутую в огонь. Увидев меня, он заверещал. Тонко и противно, словно мясник-неудачник режет живого поросёнка, но, стоит отдать должное, несмотря на вопль, он попытался добросить папку до жаровни.

Я перехватил его руку. Рывок, залом за спину — он взвыл от боли, выронил бумаги. Они рассыпались по полу, некоторые упали прямо в огонь и вспыхнули мгновенно.

Другой рукой я схватил плотную ткань со стола — тяжёлую, шерстяную, наверное, скатерть — и накрыл жаровню. Перекрыл доступ кислорода. Пламя задохнулось, зашипело, но несколько секунд ещё пыталось вырваться из-под краёв. Я прижал ткань всем телом, чувствуя жар даже через подошвы сапог. Наконец огонь умер, оставив после себя тлеющие угли и горы чёрного пепла.

Сколько сгорело — неизвестно. Половина? Две трети? Всё?

— Пожалуйста! — он хрипел, прижатый лицом к стене. — Не убивайте! Мне приказали! Клянусь, мне приказали! Серебряная монета, они сказали уничтожить всё! Всё, что связано с этими кораблями!

Серебряная монета. Я прекрасно понимал, о какой монете этот ублюдок говорит.

Змей, пожирающий собственный хвост. Метка культа Искажения, поклоняющегося Матери Изменений. Они проросли в сеть Советника, как корни ядовитого дерева, опутали фундамент, пролезли в каждую щель. И теперь дёргали за нитки напрямую, даже не ставя в известность того, кого считали своим ставленником.

— Кто передал приказ? — я вжал его лицо в стену сильнее. Штукатурка скрипела под щекой.

— Не знаю! Записка! Просто записка! — Он рыдал в голос, и сопли стекали по его трясущимся губам, смешиваясь со слезами и пылью. Жалкое зрелище. Человек, который подписывал бумаги, отправлявшие людей в рабство или на смерть, сейчас разлагался у меня под рукой, как медуза на солнце. — Монета вместо печати! Я не знал, что они делали! Я просто подписывал бумаги! Только бумаги!