— С тобой не гавкает, а разговаривает товарищ Чума! — закосил я под капитана Жеглова, свинью[1], правда, опустив. — Глафира Митрофановна, Акулина, не узнали, что ли?
— Я, по-твоему, слепая, что ль? Или глухая? — Глафира Митрофановна-таки отложила «шмайсер» на подоконник. — Мазь, пользованную, видала, так все и поняла, куды ты намылился…
— Так чего вы тогда тут комедию ломаете? Да еще и с огнестрелом? — Моему возмущению не было предела. — Пришили бы еще ненароком!
— Так ты в следующий раз поменьше бы в лес бегал в кобелином обличье, — неожиданно зло и борзо заявила мамашка. — Может, и не ломали бы мы сейчас комедию…
Меня такое заявление словно обухом по голове нахлобучило. Это что, скажите, такое? Бунт на корабле? Женская ревность? Или я еще чего-то не знаю? Но что могло произойти пока меня не было дома? Ведь я отсутствовал всего ничего. А это странное поведение действительно очень похоже на действие промысла Лихорука. И где же мой «юный падаван»? Нужно поспрошать его немного…
«Горбатый, ты где?» — мысленно окликнул я злыдня, чтобы мои разгневанные амазонки зазря не дергались.
С них станется высадить в мою сторону еще по одному рожку. А то, что они уже успели перезарядиться, я уже слышал.
«Я с-сдес-с, х-хос-с-с… тоф-фариш-ш х-хомандир! — поправился Лихорук, отозвавшись на ментальном диапазоне. Его, поначалу призрачная горбатая фигура обрела материальность рядом со мной. —С-слуш-шаю и поф-финуюс-с…»
«Надо отвечать „по вашему приказанию прибыл, — поправил я его. Ну, не по душе мне его 'слушаю и повинуюсь“. Еще добавить „о достославный Волька ибн Алёша“, и я словно в сказку о старике Хоттабыче попал. —Рассказывай, что тут за дичь творится?»
«Какая дич-чш?» — Явно не понял меня злыдень.
«А чего с ними не так? — Я указал в сторону дома.— Или ты слишком часто рядом с домом крутился и обереги разрядил, либо они их просто сами забыли поменять?»
Лихорук неожиданно засуетился, шумно втянул своим вытянутым носом воздух, чуть отдающий прелой листвой и созревшими травами, а его единственный глаз зарделся багровыми углями преисподней. Я почувствовал, как слегка колыхнулся тягучий ночной воздух, словно от дуновения легкого ветерка. Хотя никакого ветра и в помине не было. Похоже, что это врожденная магия злыдня породила похожую ассоциацию, уносясь к освещенным окнам избы.
— Оп-перех-хи ф-ф порядке, тоф-фариш-ш Ш-шума, — тихо прошипел вслух Горбатый, но вел себя при этом как-то странно. Он весь напрягся, даже реденькие волосюшки, оставшиеся кое-где пучками на его большой лысой голове, встопорщились. — Но ты праф-ф: не ф-ф с-сееп-пе они…