— Больше не буду, — совсем по-детски буркнул я. — Дальше-то что делать?

— Лечь на дно, исчезнуть из поля зрения на неделю-другую.

— Никак невозможно, все дело встанет.

— Вы можете руководить делом отсюда? — он сварливо обвел рукой гостиную, уставленную телефонами и прочими аппаратами связи.

— Трудно, но можно.

— Вот и посидите здесь.

Панчо снял в том же подъезде две пустовавшие квартиры, к вечеру в них завезли матрасы, набили шкафы и холодильники едой. Двадцать человек с оружием круглосуточно стерегли наш покой.

Неделю мы провели взаперти, общаясь с миром по телефону и телеграфу или принимая пакеты от посыльных через дверь. Даже привычный к нашим выходкам консьерж офигевал, но держаться в рамках ему помогали щедрые чаевые.

Небритые, с опухшими от недосыпа глазами мы дождались Черного четверга, когда все посыпалось. Цены летели вниз после каждой сделки, к вечеру я успел откупить целую кучу акций RCA, занятых и проданных неделю назад, но возвращать их не торопился. Montgomery Ward, громадный ритейлер с тремя сотнями магазинов по всей стране, рухнул на сорок процентов, экстренные действия руководства биржи позволили немного отыграть падение, но уже было поздно.

Паника захлестывала, все спешили избавиться от ставших токсичными активов, объем торгов подскочил в три раза. Тикер-тайпы закончили печатать итоги дня далеко заполночь… Пятница вроде бы выровняла ситуацию, но мы спланировали некоторые действия, чтобы подстегнуть обвал. Пара проплаченных статей, несколько конфиденциальных разговоров, данные прослушки — мы использовали все ресурсы, и в понедельник все окончательно полетело в тартарары.

Цены неслись вниз, акции жгли руки, все вокруг продавали, продавали, продавали… Телефонные линии не справлялись с нагрузкой, а разносчики телеграмм падали с ног. Поползли слухи, что разорившиеся брокеры прыгали из окон небоскребов, и мы эти слухи поддержали — меня «спрятали» от журналистов, но пронырливые репортеры пролезли в дом, где им намекнули, что со мной не все хорошо.

Новость о том, что «золотой мальчик» исчез, если не покончил с собой, шарахнула во вторник словно искрой по динамиту — брокеры бросились скидывать все, обнуляя накопления инвесторов, в биржевом зале, чего никогда не случалось ранее, вспыхивали драки. К вечеру продали почти двадцать миллионов акций, а Доу-Джонс упал на пятнадцать процентов — за два дня рынок сдулся больше, чем на четверть.

Несколько дней интенсивной работы мозга вымотали меня похлеще марш-броска в ОЗК. Утром в среду я стоял над плитой и тупо пялился на не желающий закипать кофейник до тех пор, пока не подошел Панчо и не зажег под ним газ: