Ступени вели выше. Каменные постройки Среднего яруса проступали из снежной пелены, приземистые, вросшие в скалу. Кузница слева, от неё несло жаром и стуком. Корыта для водопоя, в которых вода подёрнулась тонкой ледяной плёнкой.

Лекарьская.

Трещина остановился у входа. Повернулся ко мне. Лицо старое, морщинистое, трещины-шрамы на щеках побелели от мороза.

— Внутрь, — сказал он и ушёл. Просто развернулся и зашагал обратно вниз. Близнецы переглянулись, Хруст щёлкнул челюстью, и оба потянулись следом за стариком.

Я постоял секунду на пороге. Потом толкнул тяжёлую дверь.

Внутри было тепло. Масляные лампы горели в нишах, бросая рыжие пятна на стены. Запах трав, крови, серы. Знакомый уже запах. Солома на полу.

Костяник стоял у верстака. Повернулся на звук двери и посмотрел на меня.

Взгляд был такой: ну и ну. Здорово же ты влип, парень — без слов, одними глазами. Потом лекарь мотнул головой в сторону ближайшей койки.

Я сел на койку. Сено кололо сквозь штаны, но после ледяного камня Ямы это было почти роскошью.

Костяник подошёл, присел рядом. Пальцы, сухие и ловкие, ощупали мне шею под челюстью. Потом лоб. Потом приложил ухо к моей груди, послушал. Отстранился.

— Крепкий ты, Падаль, — сказал он, и в голосе было что-то похожее на удивление. — Крепкий. Я, если честно, думал, загнёшься. Неделя в Яме зимой, да без нормальной жратвы. Не думал, что племенные такие. Про вас ведь что говорят? Неженки, на перинах выросли, молочком драконьим вскормлены. А ты вон, — он постучал костяшками пальцев мне по рёбрам, — сидишь. Дышишь. Хрипишь, правда, паршиво. Но сидишь.

Я молчал.

Костяник поднялся, пошёл к верстаку. Загремел плошками, что-то пересыпал, что-то размешал. Вернулся с грубой глиняной кружкой. Внутри была мутная жидкость, желтоватая, с резким запахом, от которого защипало в носу. На дне оседал серый порошок.

— Пей, — сказал он. — Задача сейчас одна: поднять тебя до обеденного гонга. Это прогреет нутро, разгонит слизь в лёгких. Воспаление снимет, если повезёт.

Я взял кружку. Руки тряслись, и жидкость плескалась о стенки. Выпил в два глотка. Горько, жгуче, с привкусом чего-то кислого. Желудок сжался, по телу прокатилась горячая волна, от живота к рёбрам и дальше в плечи.

Костяник протянул вторую кружку. Горечь. Обычная, знакомая. Тёмная маслянистая жидкость с земляным запахом. Я выпил и её.

Всё это время я не сказал ни слова. Сидел, принимал, глотал. Внутри всё съёжилось, затвердело за эту неделю. Говорить не хотелось — сил не было, желания тоже.

Одна мысль вертелась: если лечат, значит, со скалы пока кидать не собираются. Если поднимают на ноги, значит, я зачем-то нужен. А вот зачем, это уже вопрос.