Дошли до меня.

Остановились.

Зверь смотрел на меня. Я смотрел на него. Между нами было метров десять или двенадцать мокрого камня, и цепь, которая пока держала.

Он не двигался. Голова низко, ноздри раздуты, жёлтые глаза в упор. Оценивал. Каменные не торопятся, так сказала Система. Они сначала смотрят, потом решают, потом идут. И от решения не отступают.

У меня было несколько секунд, пока он ещё не решил.

И тут пришло.

Не мысль (мысль, это когда выстраиваешь цепочку: если А, то Б, значит В) — тут было другое. Вспышка, целиком, как картинка, которая вдруг проявилась на засвеченной плёнке. Я думал об этом в коридоре, крутил, мусолил: показать что я живой, что не угроза, что не претендую. Правильно, но мало. Мало, потому что он и так видит, что я живой, и что маленький, и что слабый. Для него это всё равно нарушитель на его земле.

А если по-другому.

Если не «я не угроза». Если вместо этого, «я тоже здесь не по своей воле». Ты бьёшь стены, потому что тебя сюда бросили. Тебя поймали, заковали, притащили, и ты злишься. Ты в своём праве. Так вот, меня тоже бросили, затолкали и закрыли дверь. Я такой же пленник этой ямы, как ты — не твой враг, не охотник, не надсмотрщик. Сокамерник.

Это пришло целиком, одним куском, и сразу, как электрический разряд, следом, понимание: действуй сейчас, пока импульс горячий, пока тело готово, пока зверь ещё не принял решение.

Я развернулся.

Спиной к дрейку. Лицом к трибунам. Цепь короткая, он на привязи, до меня не дотянется. Он ещё не сфокусирован, ещё принюхивается, ещё решает, кто я и что со мной делать. У меня есть время чуть-чуть.

Набрал воздуха.

И заорал из глотки, из живота, из того места, где последние недели копилось всё. Яма, лихорадка, Пепельник с его вежливым «если выживешь», кнуты, ожоги на мордах, пустая клетка Искры, цепи, крюки, всё это хлынуло наружу, и я орал на трибуны, задрав голову, так что шея заболела. Орал на лица, на огни факелов, на дым. Голос сорвался на хрип, я закашлялся, сплюнул и заорал снова.

Кинулся к левой стене. Ударил кулаком. Боль прошила руку до локтя, костяшки ободрались о гранит, и я ударил ещё раз, и ещё. Потом к правой стене. Тем же маршрутом, что дрейк минуту назад, от стены к стене, по мокрому камню, скользя, чуть не падая. Рычал. Не играл, не изображал, рычал по-настоящему, потому что ярость была настоящей, копившейся с первого дня в этом проклятом лагере, и сейчас ей наконец нашлась дыра, через которую хлынуть.

Толпа осеклась — гул просел, будто кто-то приглушил его рукой. Секунда, две. Потом кто-то загоготал на верхнем ярусе. Кто-то свистнул. Кто-то крикнул: «Падаль совсем сбрендил!» Смех, отдельные выкрики, но были и те, кто молчал.