Они двигались одинаково. Быстро, бесшумно, с опущенными глазами. Первая несла глиняный кувшин, тяжёлый, двуручный, и разливала из него в кружки, стоявшие перед каждым. Жидкость была мутной, желтовато-бурой, густой, и пахла резко, с травяным привкусом и чем-то ещё, от чего щипало в носу. Вторая расставляла плошки с мясом, тёмным, нарезанным толстыми кусками, и к каждой плошке клала вилку и нож. Третья шла следом с горшком и плюхала на мясо соус, густой, красно-бурый, с кусочками чего-то, похожего на ягоды.

Руки у первой дрожали едва заметно, но кувшин тяжёлый, и дрожь передавалась жидкости, которая подрагивала в горлышке при каждом наклоне. Вторая держала плошки двумя руками, прижимая к животу, и ставила на стол аккуратно, точно, как человек, которого научили, что неточность стоит дорого. Третья просто не поднимала глаз ни разу. Смотрела на горшок, на ложку, на край стола, на пол. Куда угодно, только не на людей за столом.

Сломаны как и драконы. Двадцать лет видел это в глазах зверей, а теперь видел в человеческих. Та же пустота и выученная покорность, когда тело выполняет задачу на автомате, а внутри что-то выключено. Может навсегда, может нет. Затравленный зверь и затравленный человек выглядят одинаково.

Когда закончили, девушки отступили к стене. Встали в ряд, руки сложены перед собой, головы опущены. Ждали.

Тишина. Факелы шипели. Сквозняк тянул по полу, холодный, и зала при всём своём размахе была ледяной, каменной, как пещера.

Грохот сидел в своём кресле и смотрел на девушек долго. Водянисто-серый глаз двигался медленно, от одной к другой, без выражения, как человек, который проверяет, всё ли на месте. Ожоговый шрам на левой половине лица стягивал кожу, и от этого казалось, что он постоянно щурится, будто прикидывает что-то.

Имперцы тоже смотрели. Молодой откровенно, с ленивым интересом, чуть откинув голову, и взгляд у него скользил по фигурам так, как скользит по товару на рынке. Старший с залысинами глянул коротко, потом отвёл глаза к своей кружке, будто ему это было не особенно интересно или он хотел, чтобы так казалось. Третий, каменнолицый, не смотрел вообще. Сидел и смотрел перед собой, и выражение на лице было то же самое, что и минуту назад, и час назад, и, вероятно, вчера.

Грохот повернулся ко мне.

Серый глаз нашёл мой и задержался. Я не знал, что у меня на лице, но, видимо, достаточно, чтобы читать. Он смотрел секунду, другую, и в этом взгляде работало что-то тяжёлое и точное.

Я знал о нём мало. Слухи, обрывки, шёпот по баракам, то, что роняли Псари между собой, когда думали, что никто не слышит. Тридцать лет во главе клана. Поднял его из руин. Лично укротил нескольких штурмовых, ранг три, голыми руками и кнутом, и после каждого на стену вешал цепи. Жесток, прагматичен — считает людей и драконов одинаково, по весу пользы, которую можно из них выжать. Ходили слухи, что развратен, но Черви такое шептали про всех, кто стоял выше, и отделить правду от страха было невозможно. А ещё говорили, что силён. Силён так, что Бычья Шея, здоровый, как скала, при нём держится тихо. Что однажды ударил кулаком в стену загона и каменная кладка треснула. Что Закалённый пятого круга, последнего, и что за этим стоит что-то большее, чего никто не может назвать вслух.