Грохот смотрел на меня, и я смотрел на него, в зале было холодно, а девушки стояли у стены, и ждали.

Мужчина улыбнулся. Улыбка вышла кривой, стянутой шрамом на левой стороне, и от неё лицо стало ещё страшнее, но в глазу мелькнуло что-то почти человеческое. Он кивнул девушкам, коротко, одним движением подбородка, и махнул рукой. Свободны.

Они двинулись к боковой двери. Тихо, быстро, как пришли. Одна за другой, глаза в пол, руки прижаты к бёдрам, шаги мягкие и выверенные.

Я успел поймать взгляд последней. Та, что разливала из кувшина. Карие глаза, большие, на белом, почти бескровном лице. Лицо прямое, с чёткими скулами, симпатичное, и брови светлые, настолько светлые, что казались прозрачными на фоне тёмных волос. Высокая. Можно было сказать стройная, но скорее худая, той худобой, которая приходит от недоедания, когда кости начинают проступать под кожей на ключицах и запястьях.

Она поймала мой взгляд на секунду. Глаза метнулись ко мне, зацепились, и тут же спрятались, ушли вниз, к полу и серому подолу платья. Дверь закрылась за ними без звука.

Тишина.

Факелы потрескивали. Сквозняк тянул по ногам. Мясо на плошках остывало, и соус на нём застывал тёмной коркой.

Грохот взял кусок мяса пальцами. Большими, толстыми, с обломанными ногтями и мозолями, покрывавшими ладони, как кора дерево. Откусил. Жевал медленно, основательно, челюсть двигалась тяжело, с хрустом, будто перемалывала камень. Проглотил. Потянулся к кружке, отпил. Вытер рот тыльной стороной ладони.

Молодой имперец последовал примеру. Подцепил мясо вилкой, отрезал ножом, положил в рот, прожевал. Причмокнул. Глаза блеснули, он кивнул сам себе и потянулся за вторым куском.

Старший ел сдержанно, мелкими кусками, промакивая губы пальцами после каждого. Каменнолицый сидел с вилкой в руке и жевал с тем же выражением, с которым сидел, смотрел и дышал. Лицо не менялось. Челюсть двигалась, глаза на плошке, и всё.

Я посмотрел на свою порцию. Мясо тёмное, волокнистое, в красно-буром соусе с ягодами. Пар не шёл, уже подостыло. Вилка металлическая, тяжёлая, с грубой ручкой.

Есть надо. Больше ничего не остаётся.

Подцепил кусок и положил в рот.

Вкус был странным. Мясо в бараках я знал. Жёсткое, серое, жилистое, похожее на свинину или на вепря, который бегал по горам всю жизнь и умер злым. Его можно было жевать и проглотить, и оно давало силу, и на этом всё.

Это было другое. Мясо было мягким, почти нежным, и при этом плотным, с текстурой, которую рот не узнавал. Ни на что похожее. Привкус дымный, глубокий, с чем-то горьковатым, и соус добавлял сладость и кислоту одновременно, ягоды лопались на языке и отдавали жаром, от которого поднялось тепло по нёбу.