* * *

Я прикрыла глаза. Вот кто женишок. Четверокурсник с этой же академии и мой заботливый ухажер. Внутри что-то треснуло. Хотелось смеяться и рыдать одновременно. Но я продолжала стоять и смотреть в глаза своему чудовищному отцу.

— Почему мне не сообщили? — рявкнул Бризельский.

— В госпиталь, курсант, — тихо приказал начальник.

Я улыбнулась, глядя ему в глаза. Не знаю, как выглядела моя улыбка на лице, которое начало отекать и потеряло чувствительность, но судя по раздувающимся ноздрям Бризельского, он понял и был в бешенстве.

Я развернулась и, чеканя шаг, пошла в академию. Все взгляды скрестились на мне. И мне еще предстояло пережить и этот момент. Но я все еще гордилась собой. А самое главное, ликовала в душе! Он был зол! Он был в ярости. Он вышел из себя на глазах у всех. Но он ничего не мог поделать. Избиение на глазах у всех, как признание бессилия. Как признание его поражения. Я выбрала свою жизнь, когда сбежала из дома. И сама ее строила. Он решил разрушить мою жизнь, когда заключил магический договор на брак с Мики? Я все равно нашла выход. Он многому меня научил. И продумывать варианты, шаги и решения тоже научил он. Потому даже к этой выходке я была готова. Как и к его появлению. Не хотела, надеялась, что обойдется. Боялась. Но была готова. Я буду хозяйкой своей жизни. Сама. И не позволю больше топтаться на моей душе даже ему. Собственному отцу. Который ненавидел меня только за то, что я родилась девчонкой! Еще и с магическим даром. А потому и муштровал так, как ни одного кадета в этой академии. Пощечины? Это легкие поглаживания по сравнению с тем, что я испытывала, когда не справлялась с его приказами. Я была ребенком. Маленькой беззащитной девочкой. И эту девочку уничтожил тот, кто должен был защищать. Тот, кто защищал целую империю, но не свою дочь. Девочка растворилась в боли и слезах в тренировочном зале семейного особняка. Там часть меня стала солдатом, готовым ко всему. Плети, ночи без сна, изнурительные тренировки и никакого детства. Если я жаловалась, я была наказана, если ревела, он бил так, словно мои слезы были ядом, отравляющим его. Если я не справлялась, он заставлял повторять одно по одному до потери сознания. Но за семью печатями была спрятана хрупкая девчушка, которую я берегла от этого жестокого мира. И показывала ее единственному человеку — нашей кухарке. Моей помощнице. Той, кто заменил мать. Ведь моя собственная преподала мне первый и самый жестокий урок предательства, когда не сделала ничего, чтобы уберечь меня от гнева отца. Не защитила, не помогла. Не замечала. Я ненавидела ее даже сильнее, чем самого Бризельского. Потому что она играла роль ширмы, за которой меня убивали. Все вокруг думали, что у нас образцовая семья благодаря гостеприимной, светлой и открытой Эверии, которая радовалась гостям, была прекрасной хозяйкой и великолепной женой. Слепой и бесчуственной матерью, которая комфорт и статус жены Бризельского предпочла собственной дочери. Она даже не пыталась. Пусть бы за спиной Бризельского, пусть бы в тишине комнаты, когда я захлебывалась рыданиями, уткнувшись в подушку… Хотя бы раз пожалеть маленькую Абелию, которой было нужно, чтобы ее обняли, пожалели, подарили немного тепла и ощущения, что она важна. Но Абелия была пустым местом для матери. И Абелия исчезла. Они оба стирали ее постепенно. Чему же удивляться, что она сбежала? И на месте забитой, отчаявшейся и наполненной болью Абелии появилась я, Лина, Линнея Стоун, которая все еще верила, что жизнь не может быть настолько темной и непроглядной.