Прошлые пару дней наблюдений показали, что Глебов далеко от родительского дома не отходит, разве что в ближайшие кафе и рестораны, даже в магазины посылает слуг.
Сам он после той роковой встречи, когда стал инвалидом, ходит, опираясь на трость, горбится, наглое и самоуверенное выражение лица сменилось на растерянное, словно всё время ищет в переполненном ресторане столик, за который можно присесть.
Моей целью тогда не было сломать его, просто выиграл схватку и забыл о ней, но для него оказалось катастрофой. Вот так мгновенно из красавца бретера и лучшего фехтовальщика Академии оказаться инвалидом и быть отчисленным из Академии — катастрофа.
И в этот вечер, холодный и ветренный, он вышел из ресторана совершенно один, бредёт уныло и потерянно, сильно прихрамывая и опираясь на трость, даже не знаю, смог бы вообще ходить без такой поддержки.
Я спрыгнул с забора за его спиной, Глебов услышал шорох, быстро обернулся, бросая ладонь на эфес сабли, но я уже крепко стою перед ним на ногах, остриё кавказского кинжала с орнаментом в виде арабской вязи уперлось в горло.
— Грязный шакал, — прошипел я страшным голосом. — Ты оскорбил благороднейшего баронета Вадбольского, побратима нашего шейха Мансура!.. За это тебя обрекли на смерть, но милостивый баронет позволяет тебе выкупить свою презренную жизнь за сто тысяч золотых рублей!.. Всё должно быть уплачено… завтра!.. Иначе… цэхх!.. вырежем всю твою семью… клянусь саблей улема Мангара Благочестивого!
Его трясло, я сунул лезвие ножа ему в открытый рот, чуть прижал им плашмя язык и добавил шепотом:
— Прошу, не вноси выкуп, чтоб я смог прирезать тебя, подлый шакал, отродье гиены!.. Тогда принесу баронету твои отрезанные уши, а затем повешу их у себя дома на стену и буду плевать на них! А теперь иди и не поворачивайся!
Неустрашимого бретера и дуэлянта сейчас трясет в ужасе перед озверевшим горцем, а когда я велел идти, поспешно повернулся и пошёл, пошёл, пошёл, его так шатало, что я боялся, что свалится в обморок.
Я отступил в тень, велел дрону:
— Проследи. Если будут разговоры, передай!
Ждать пришлось недолго, Глебов, белый от ужаса и абсолютно трезвый, на первой же освещенной улице кликнул извозчика и велел гнать к известному в столице особняку Глебовых, где участок дороги всегда освещен самыми яркими фонарями.
В кабинете, куда он ворвался, только один человек, несмотря на позднее время, трудится за массивным столом, разбирая бумаги и делая на них пометки. Крупный, с мясистым лицом и широкой нижней челюстью, он сердито взглянул на перепуганного Глебова.