просто проверяли, а не сон ли это? Ни жадности, ни спешки, ни той горячей, почти страшной

страсти, которая накрыла нас после всего пережитого. Только его ладонь у меня на талии, мои

пальцы в его волосах и тихое утро, в котором впервые за долгое время не было места страху.

Я хотела отстраниться первой скорее по привычке, чем по настоящему желанию, но Нико не

отпустил меня далеко. Он лишь чуть подался назад, чтобы посмотреть мне в лицо, и от этого

взгляда у меня внутри все стало мягким и светлым, как будто кто-то зажег маленькую лампу

прямо под ребрами.

— Что? — шепотом спросила я.

— Ничего, — так же тихо ответил он. — Просто смотрю на тебя.

Я провела кончиками пальцев по его щеке, по линии челюсти, по шее. Нико прикрыл глаза на

короткое мгновение, будто запоминал каждое мое прикосновение. Потом снова поцеловал меня —

уже не только в губы, но и в висок, в щеку и уголок глаза. Я невольно улыбнулась и сама

придвинулась ближе, устраиваясь у него под боком.

Нико вдруг медленно перевернул меня на спину. Он не давил и давал мне время отступить, если

я захочу. Но я, естественно, не захотела. Наоборот — обняла его за шею и притянула к себе,

отвечая на поцелуй уже иначе. На этот раз глубже и требовательнее. Его ладонь скользнула

вдоль моей спины, остановилась на талии, потом поднялась выше, поглаживая так бережно, что у

меня сбилось дыхание не от смущения даже, а от этой невозможной нежности.

Он отстранился всего на секунду, чтобы посмотреть мне в глаза, и в этом взгляде был не

привычный ему приказ, не упрямство, не собственническая жесткость, а что-то куда более

опасное для меня — почти беззащитная любовь.

— Аня... — сказал он тихо, будто спрашивал и одновременно предупреждал, что назад дороги

уже не будет.

Я вместо ответа просто кивнула и потянулась к нему сама.

После этого между нами уже не осталось ничего лишнего — ни осторожных недоговоренностей, ни

попыток спрятаться за шуткой, ни прежнего страха. Я чувствовала, как под его руками исчезает

последняя скованность, как утро вокруг становится все светлее, а внутри у меня — жарче.

Когда моя пижама осталась где-то на краю кровати, я на секунду смутилась, но Нико тут же

коснулся лбом моего лба, провел ладонью по волосам и поцеловал так мягко, что от смущения не

осталось и следа. Не было в этом ни грубости, ни спешки. Только близость, которой мы оба уже

слишком долго шли навстречу.

И когда он наконец сделал меня своей по-настоящему, это оказалось совсем не страшно. Не

резко. Не так, как рисует тревожное воображение после всех пережитых бед. Это было медленно,