Слишком долго, если спрашивать меня. И слишком открыто, если спрашивать семью Кастельверде,

которая предпочитала решать свои проблемы иначе и без участия государственного театра. Но

время, когда можно было тихо исчезнуть, договориться за закрытыми дверями и сделать вид, что

ничего не произошло, в этот раз закончилось вместе с флешкой. Информация, которую Нико

передал, ударила слишком высоко, слишком широко и слишком болезненно, чтобы все это можно

было закатать в дорогой ковер и скинуть куда-то на дно реки.

Адвокаты семьи Кастельверде работали без сна. Люди Николая тянули за нужные нити. Свидетели

внезапно вспоминали то, что раньше было им совершенно не интересно, а некоторые из тех, кто

еще недавно считал себя неприкасаемым, с большим энтузиазмом начали сдавать друг друга, лишь

бы самим удержаться на плаву. На этом фоне дело Нико выглядело почти странно. Он был

одновременно человеком, из-за которого рухнули целые конструкции, и человеком, которого

система все равно не могла отпустить совсем, чтобы не признать собственную слабость.

В итоге ему дали шесть месяцев.

Когда судья произнес срок, мне показалось, что воздух в зале стал гуще.

Нико даже не изменился в лице. Он стоял так, будто речь шла не о нем, а о скучной ссылке,

которую просто нужно пережить. Я сидела в зале, прижимая ладонь к животу, где уже тихо рос

наш ребенок, и думала только о том, как сильно ненавижу этот приговор.

Полгода.

Всего полгода.

Целых полгода.

Странно, как одно и то же время умеет быть и ничтожным, и бесконечным.

Он наклонился ко мне перед тем, как его увели, коснулся губами моего виска и прошептал так,

чтобы услышала только я:

— Не смей делать такое лицо. Ты должна смотреть на меня с гордостью.

— Я и смотрю, — прошипела я.

Он едва заметно усмехнулся:

— Вот за это я тебя и люблю.

И ушел, закованный в наручники.

Первые дни без него были самыми тяжелыми. Дом Кастельверде принял меня так, будто я жила в

нем всю жизнь, и, пожалуй, только поэтому я окончательно не развалилась.

Джулия была рядом постоянно: болтала, ругалась, приносила мне фрукты, отвлекала, ездила со

мной на осмотры и однажды чуть не подралась с шефом одного ресторана, потому что тот подал

мне что-то, что пахло слишком резко.

Мать Нико делала вид, что не вмешивается, но каждый вечер лично проверяла, поела ли я,

выспалась ли и почему до сих пор не купила себе нормальное пальто для осени.

Николай не был человеком для теплых объятий и громких утешений, зато прислал ко мне лучшего

врача, потом лучшего юриста по вопросу моих документов, а однажды просто положил на стол