пачку бумаг на помещение в хорошем районе и сказал:

— Если хочешь остаться здесь, тебе нужно дело. Только твое.

Так я поняла, что он не просто не возражает против моего будущего в Чикаго, а уже считает

его решенным вопросом.

А я, как ни странно, с ним не спорила.

Я ездила к Нико каждую неделю. Иногда чаще, если получалось выбить дополнительное свидание

и если врач не угрожал мне лекцией о необходимости беречься. Тюрьма же абсолютно его не

сломала. Даже не стирала из него это раздражающее спокойствие, из-за которого мне

периодически хотелось запустить в него коробкой с печеньем.

— Ты так смотришь, будто это я во всем виноват, — заметил он однажды, когда я в очередной

раз явилась к нему с уже подросшим животом.

— А кто? — вкрадчиво поинтересовалась я, устало выгнув ноющую спину. — Святой дух?

Он коротко рассмеялся и придвинулся ближе к стеклу. Его рука легла на прозрачную

перегородку, а я машинально приложила свою ладонь с другой стороны. Мы делали так почти

каждую встречу, хотя это и было глупо. Стекло не теплеет от прикосновения сильнее. Но я все

равно каждый раз чувствовала, будто между нами на секунду остается чуть меньше расстояния.

— Ты злишься?

— Конечно, злюсь. Ты сидишь здесь, а я там. Это вообще-то не тот вариант беременности,

который я себе когда-то представляла.

— А ты себе ее представляла?

— Нет, — призналась я. — Но там точно не было тюремных свиданий и адвокатов.

Он посмотрел на мой живот, уже заметный под платьем, и вдруг стал совсем серьезным.

— Ты справляешься?

Я хотела по привычке ответить что-нибудь ехидное. Что я, мол, женщина-оркестр и вообще

способна одной рукой строить кондитерскую, а другой — вынашивать наследника мафиозной

империи. Но вместо этого почему-то сказала правду:

— Через раз.

Нико молчал несколько секунд, потом тихо произнес:

— Я ненавижу, что не могу быть рядом.

Я опустила глаза, потому что у меня внезапно защипало в носу.

— А я ненавижу, что ты сейчас говоришь это таким голосом, будто мне надо начинать плакать.

— Не надо. Ты такая невыносимая, когда плачешь.

— Только не ври, что я тебе не нравлюсь такой.

Он улыбнулся. Усталой, теплой улыбкой, которой мне хватало на несколько дней вперед.

Эти полгода сделали нас взрослее. Не в том скучном, унылом смысле, когда люди вдруг

перестают смеяться и начинают обсуждать ипотеку с серьезностью международного кризиса. А

по-другому. Глубже. Мы уже прошли через страх, кровь, расстояние, недоверие, похищение и

возвращение. Теперь нас проверяли терпением. И это оказалось не легче.

Я открывала для себя Чикаго без мужа, но все равно через него. Изучала улицы, на которых он