я узна́ла бы даже из другой жизни.

Я думала, что работать там буду я, мои руки, мои рецепты, мой характер и моя вечная борьба

с поставщиками.

Но судьба, как водится, снова решила посмеяться.

Потому что выяснилось: мой муж, наследник мафиозного клана, человек, который одинаково

хорошо держал в руках оружие, власть и чужой страх, печет круассаны лучше меня.

Не “чуть-чуть лучше”.

А так, что мне хотелось вызвать полицию, трудовую инспекцию и, возможно, экзорциста, потому

что это уже было ненормально.

В первое же утро, когда он пришел ко мне на кухню помочь, закатал рукава, взял в руки тесто

и начал работать с ним с тем своим невозмутимым, сосредоточенным лицом, с каким обычно

собирался на разговоры, после которых люди исчезали из городской хроники, я еще надеялась,

что это случайность. Ну подумаешь, получилось пару удачных слоев. Бывает.

На втором противне я начала нервничать.

На третьем — поняла, что проиграла.

На четвертом решила, что в браке должны быть какие-то ограничения по талантам.

Потому что это было возмутительно. Его круассаны выходили золотистыми, идеальными, с тем

самым тончайшим хрустом, от которого у меня внутри просыпался одновременно профессиональный

восторг и желание придушить любимого мужчину полотенцем.

— Это бесит, — сообщила я однажды утром, наблюдая, как он вытаскивает из печи очередную

партию.

— Что именно? — лениво уточнил Нико.

— Ты.

— Конкретнее.

— То, что ты, мафиозный выскочка, делаешь круассаны лучше меня в моей собственной

кондитерской.

Он поставил противень на решетку, снял перчатки и посмотрел на меня так, будто я только что

сказала что-то очень милое и до смешного наивное.

— Завидуешь? — спросил он.

— Бешусь вообще-то.

— А, да?

Я скрестила руки на груди.

— Ты специально это делаешь.

— Конечно. Я женился на кондитере. Мне надо было сразу понять, насколько серьезная у нас

конкуренция.

— Я подам на развод.

— Нет.

— Это не вопрос.

Он подошел, притянул меня к себе за талию прямо в муке, масле и утреннем хаосе, и поцеловал

так, что я на секунду забыла, как дышать и как спорить.

— Поздно, донна, — пробормотал он мне в губы. — Ты уже застряла со мной навсегда.

— Ужасная перспектива, — выдохнула я.

— Неубедительно.

— Конечно, я же вру.

— Я знаю.

И в такие минуты я особенно ясно понимала, что жизнь, которую я когда-то считала

невозможной, стала для меня единственно правильной.

Нико по-прежнему оставался собой — не превратился в милого семьянина из рекламы йогурта. Не

ушел из дел, не бросил свой мир только потому, что теперь у него были жена, ребенок и талант

к слоеному тесту. Николас Кастельверде был и оставался опасным человеком. Упрямым и