Я всё это время гоняла по тарелке зеленый горошек и просто ждала, когда этот вечер закончится и я смогу поговорить с папой об очень важном деле. Для меня – важном, а для папы моё заявление, скорее всего станет поводом увезти меня в ещё более глухую тайгу.
Но я должна хотя бы попытаться.
- Никита, кхм, - папа отёр губы салфеткой, хитро переглянулся с отцом Никиты и оба коротким кивком пришли к какому-то общему решению. – Завтра мы с твоим отцом уезжаем, не мог бы ты занять на весь день Василису, чтобы ей не было скучно?
От подобного заявления мои брови едва не улетели в потолок. Рука с зажатой вилкой замерла, а я подняла взгляд на папу, надеясь на то, что мне всё это послышалось. Папа не может заниматься таким грязным делом. Он же мой папа. Человек, который когда-то целовал мне пяточки, не может просто так взять и без зазрения совести подложить меня под кого-либо.
Мама, кажется, тоже потеряла дар речи, посмотрев сначала со страхом на меня, а потом со злостью на папу.
- Без проблем, - выронил Никита небрежно и снова присосался к стакану с водой. Ему, похоже, вообще было плевать с кем, когда и сколько.
Не хочу это признавать, но Пётр оказался прав насчёт того, что папа продумал, вообще, всё. Даже эту «случку».
- Папа, - обратилась я к нему с легкой улыбкой. – Можно тебя на минуточку?
Когда, если не сейчас? Нужно только не испугаться и не отступить.
Мама с нескрываемым волнением посмотрела на меня, выходящую из-за стола, а затем и на папу, который, явно скрывая раздражение, пошёл за мной.
- Мы сейчас вернёмся, - бросил он гостям фальшивую улыбку и последовал за мной из столовой на улицу, взглядом предупреждая, чтобы не вздумала взбрыкнуть.
Только не кричать, не дёргаться, не поддаваться желанию поистерить. Всего месяц жизни с Петей и одна случайная осечка научили меня следить за словами. А сам Петя научил меня, что с мужчинами нужно быть хитрее, даже если это твой папа.
Боже, я его ненавижу, но ничего не могу поделать с тем, что он прав. Пусть и в своей грубой прямолинейной манере, но Петя прав во всём.
Мы с папой молча вышли на улицу, на крыльцо нашего дома.
Вечерняя августовская прохлада коснулась кожи и пустила по ней мурашки. Папа слегка поёжился, но не прекратил сурово на меня смотреть и ждать, когда я «разрожусь» тем, ради чего его сюда вызвала.
- Говори, - потребовал, всё же, не выдержав.
На этот его тон я по привычке приготовилась выпустить когти и обороняться ими до последнего. Но тут же вспомнила Петины слова и заставила себя стать девочкой и просто дочкой, а не колючкой.