Раздумывая об этом, я вышел из шатра. И едва не столкнулся с мальчишкой, который тащил охапку хвороста.

— О великий воевода! — выдохнул он, прижимая хворост к груди и пытаясь одновременно согнуться в поклоне.

Хворост, естественно, рассыпался.

Я дёрнулся было помочь его собрать, но удержал себя. Местные не понимают такую доброту, они её просто не оценят, ещё и посмеются за глаза. Поэтому я ограничился ворчанием по поводу поклонов:

— Хватит мне кланяться!

— Да, воевода! — мальчишка выпучил глаза, быстро собрал ветки и умчался быстрее ветра.

Стойбище просыпалось не так, как город делает: с ленцой, с потягушками, с неспешными разговорами у колодцев. Здесь всё начиналось резко, будто по команде. В полутьме мелькали выходящие из шатров фигуры. Женщины сразу хватались за работу: раздувать потухшие за ночь жаровни, подвешивать котлы, таскать воду.

Кочевники ничего, кстати, не делают просто. Если сушат овощи или корнеплоды, то обязательно сверху вешают шкуру, чтобы на ней влага оседала. Эту влагу сливают в отдельные горшки. Если готовят еду, то так, чтобы пар из котлов не уходил. Кочевники часто делают вид, что их не беспокоит вода… Но берегут её больше, чем другие жители Края Людей.

Мужчины выкатывали телеги. Телеги здесь делали с умом — высокие, почти в рост человека, с колёсами, которые с первого взгляда казались несуразно широкими. Обод — в две ладони шириной, а то и больше, но сам он был не сплошным, а будто собранным из тонких, гибких планок, стянутых кожей. Между ободом и ступицей — множество тонких железных спиц.

Колес было не четыре, а шесть или восемь. Лёгкая конструкция, которая, распределяя вес, не проваливалась в песок. Такие телеги сложно было делать. Ещё и чтобы они выдерживали большой груз. Кочевники их на сторону не продавали. А зря, как мне кажется. Этот товар пользовался бы большим спросом у торговцев.

В такие телеги кочевники запрягали гнуров. Коренастых, широкогрудых, с короткими мощными ногами. Гнуры фыркали, недовольно мотали головами, но позволяли цеплять к себе телеги — хотя явно уже из опыта знали, что будет тяжело.

Рядом суетились погонщики, подростки лет двенадцати-тринадцати. Они орали друг на друга тонкими голосами, размахивая палками пуще любых взрослых.

— Живее! Живее, мелюзга! — гаркнул проходящий мимо местный воин, и мальчишки забегали ещё быстрее.

Я оглянулся на наши шатры. Мои люди тоже просыпались. Аримир стоял у входа в свой шатёр. Он хмуро жевал сухую лепёшку, глядя на эту суету с лёгким недоумением.

— Ишер! — кивнул он, когда я подошёл. — Смотрю, у них тут сумятица какая-то. Но никто не орёт, никто не спорит до хрипоты, а дело делается. Чудно…