— Никак у дома хозяева объявились? — Тайка повесила куртку на гвоздик.

— Приезжали, приезжали, — закивал Сенька, улыбаясь. — Осмотрели тут все, языком поцокали. Следующим летом уже въезжать собираются. А пока говорят — ремонт надоть!

Его лицо сияло, будто солнышком приласканное. Даже веснушки на носу проглянули.

— Пожалуйте к праздничку! — он потянулся к бражке и, получив подзатыльник от Марьяны, завопил: — Да отстань, косматая! Я ж не для себя!

— Смотри у меня, алкаш! — Вытьянка поставила на стол блюдо с пирогами: не какими-нибудь, а с ревенем. Сбылась Никифорова мечта.

— А где Яромир? — Тайка огляделась. — Да и Радмилы что-то не видать…

Марьяна вмиг помрачнела:

— А пес его знает. Он в последнее время какой-то смурной ходит. Вот опять с утра взял Вьюжку и усвистал куда-то. А Радмила у себя наверху сидит вместе с Джулькой. Та ее вроде как охраняет, но, по-моему, просто спит.

— Птичка наша совсем нелюдимой стала, — поддакнул Сенька. — Не ест, не пьет, все в окошко глядит. Тоскует, видать, печалится.

— О чем тоскует? — Пирожки пахли так аппетитно, что у Тайки заурчало в животе.

— А кто ее знает? — Марьяна пожала плечами. — Она ж не говорит. Но Сенька прав. Я сама видела, что она плачет украдкой. Может, опостылел птичий облик? Если бы я была могучей воительницей, царской чародейкой, и вдруг стала горлицей бессловесной, я бы тоже плакала. Да вы садитесь, кушайте, гости дорогие.

Дорогих гостей дважды уговаривать не пришлось: они набросились на еду, будто прибыли из голодного края. Что ни говори, а пироги у вытьянки были отменные. Почти как у бабушки.

Впрочем, веселое застолье продолжалось недолго. Тайка едва успела потянуться за третьим пирожком, как сверху послышался звон разбитого стекла, оглушительный собачий лай, а потом забористая ругань. И голос, между прочим, принадлежал Яромиру, которого вроде как и дома-то не было («Кощеевичу» — мысленно поправила себя Тайка. Не будет она больше этого негодяя чужим красивым именем называть).

Она рванула вверх по шаткой лесенке, на ходу доставая пузырек с водой, заговоренной против всякой зловредной нечисти. Вряд ли это поможет против Кощеевича, но так было спокойнее. За ней следом топал Никифор с кочергой наперевес. Над головой слышался воинственный клекот: Пушок тоже не отставал от друзей.

Они влетели в спальню, едва не сорвав с петель хлипкую дверь. Внутри царил хаос: пол был усыпан осколками, пустая оконная рама, поскрипывая, раскачивалась на ветру, в воздухе кружились перья из разорванной подушки, под потолком отчаянно металась несчастная Радмила. Джульетта и Вьюжка хором лаяли, надрывая голоса… а в самом центре комнаты стоял встрепанный Кощеевич, крепко держа за шкирку извивающуюся рыжую лисицу. Ту самую.