Наивный придурок!

Я посчитал, что раз Матвей стал покладистым и больше не плачет, то я справлюсь и сейчас, и потом.

Это "потом" рисовалось даже в неплохую картинку будущего – все-таки сын. Серый прав, наследник нужен, а тут вот – готовый, взрослый, смышленый. Сходили с ним в ближайшее кафе, поели мороженое. Гном умял два шарика, я три. Заодно присмотрелся к другим детям. Какие-то они…

В общем, мне не понравились. Невоспитанные, капризные.

Некрасивые!

На их фоне у меня получился самый удачный экземпляр. И я, признаться, загордился сыном и собой в том числе.

А теперь он лежит тряпочкой на кровати, ни на что не реагирует и горячий как раскаленный утюг.

Маленький, беспомощный, жалкий. Изредка ресницами взмахивает, смотрит в одну точку, медвежонка слабыми ручонками обнимает.

А я не знаю, что мне делать! Мне страшно!

Сходили, млять, в кафе мороженое поесть. Нафига?

– Матвей, болит что-нибудь? Покажи пальчиком где, а?

Прикрывает глазенки, будто видеть меня не хочет. Меня рвет на куски, горло сжимает спазмом.

Поднимаю глаза к потолку. Господь, помоги, а? С тетей же помог, а тут ребенок маленький. Он же не сделал ничего плохого в этом мире, зачем ему страдать? Хочешь наказать, меня накажи.

– Водички хочешь?

Ресницы вздрагивают, и я несусь на кухню, наливаю из чайника воды и мчусь назад. Лишние секунды, когда ребенок остается один на один с неизвестной болезнью, съеживают меня в один большой комок ужаса. Мне необходимо видеть, что он живой. Горячий, вялый, но живой. И я тороплюсь назад в детскую, расплескивая воду.

– Матвей, я попить принес.

Помогаю гному принять сидячее положение, поддерживаю стакан, пока он пьет. Под ладонью, что лежит на спинке малыша, чувствую хрупкие детские позвонки, повышенная температура маленького тельца устремляется по руке в меня, рождая непонятный трогательный трепет во всем теле.

– Вот так, молодец. Что-нибудь еще хочешь? – всеми силами стараюсь, чтобы голос не дрожал.

Матвей ложится снова на подушку. Глажу его по голове. Пятнышки розовые на щеках появляются. И на лбу. С растущим нехорошим подозрением прошу:

– Ну-ка, Матвей, дай посмотрю животик.

Задираю кофточку. Черт! Сыпь!

В груди что-то рушится куда-то вниз. Из меня, восьмидесятикилограммового детины будто выкачали всю силушку богатырскую. Ни руки, ни ноги поднять не могу от страха.

– Эй, друг, не надо болеть, – пытаюсь подбодрить не столько пацана, сколько себя. – Мы с тобой в кино хотели сходить на выходных и на карусели.

Неубедительно. И что делать, хоть убейте, не знаю. Мозг тоже в кисель.

Телефон на столе вдруг оживает.