— Батя…

Ефим стянул с головы измазанный углём картуз. У горячей топки и в тесноте он вперёд не глядел, хоть понимал, что бронные дилижансы не для потешного дефиле выделаны.

Как мог успокоил сына:

— Ясно же, не распугай невиданные машины республиканских молодцов, море крови бы пролилось, и куда большее. Однако то лишь в предположеньи да в уме, а тут мёртвые тела.

Тот совсем сник. Я чуть подбодрил их обоих испытанным способом — вручил по золотому рублю императорской чеканки. Бумажный рубль вконец обесценился.

Схоронив погибших, не разбирая, за чью сторону голову сложили — все люди русские, православные, да трофеи разобрав, наша армия отдохнула чуток и двинула к Первопрестольной.

Лермонтов сказал бы:

Вот смерклось. Были все готовыЗаутра бой затеять новый.

Но 30 июля 1827 года он был ещё слишком мал, чтобы писать подобное.

* * *

Когда показалась впереди Владимирская застава Москвы, Строганов пустил жеребца шагом. Кто-то уже домчал до столицы раньше, не останавливаясь по пути, оттого Пестель наверняка в курсе, что битва под Муромом проиграна, и часы его сочтены. Но есть у него ещё батальоны кремлёвской стражи, золотишко на чёрный день. Деятельный немчик наверняка не успокоится.

Не желая участвовать в заключительном и бесполезном акте драмы, Строганов отправился в дворец Шереметьевых, отданный ему в распоряжение после изгнания прежних хозяев, ибо должность главы К.Г.Б. не позволила жить в чём-то менее пристойном. Распугал лакеев, срывая зло, наказал им налить ванную, затем поужинал и завалился спать.

Наутро экономка принесла новость: на базаре судачат, будто видели передовой разъезд бунтовщиков на окраине Москвы. Так это или не так, но люди Демидова и Руцкого наверняка близко.

Странно это, Павел Николаевич — брат троюродный, Платон Сергеевич тоже вроде не чужим стал, когда в Москву ехали и в Москве обустраивались. Строгановы, ближайшая родня, там же, с повстанцами. Ныне главная опасность от них исходит.

Странно и другое. Намеренья ехать к Шишковой не было и следа. Стыдно показаться там в ипостаси побитого пса…

Отказавшись от прежнего решения переждать финал драмы взаперти, Строганов позвал Григория, велел ему принести партикулярный камзол английского сукна и английского покроя, а к нему лосины для верховой езды. В чёрном правительственном шарабане жарко на августовской жаре, да и внимание он привлечёт ненужное. Так и приехал в центр к полудню.

На Лубянке жгли бумаги. Бледный чиновник из Расправного Благочиния, прознав о возвращении начальства, сунул в руки длинный список задержанных и содержащихся в тюрьмах Москвы, Пестель всех их повелел казнить.