Под командующим пала лошадь. Потеряв треуголку, сбитую пулей, Строганов помчался со всех ног назад, к обозам. Его обгоняли конные, бегом неслись пешие. Армия Республики расползалась, как гнилая тряпка, быстрее, нежели умирала под пулями и картечью.
Испуганно заплясала лошадь под Дубельтом, уронившим голову на чёрную гриву. Красное капнуло с синего мундира на белые рейтузы. Рванула граната, кобыла заржала и встала на дыбы, сбросив седока под копыта драпающей казацкой полусотни.
Эх, Леонтий… Но горевать о камраде было не с руки, и Строганов, поймав жеребца без седока, озаботился своим спасением. Чуть не загнав скакуна, он выбрался к волостному посёлку Гусь, где расквартирован верный Пестелю гарнизон. Ну, пока верный…
Глава 8
8
Преследовать драпающие ошмётки строгановского воинства мы не стали, собрали раненых да сдавшихся в плен. Демидов, всё больше входивший в роль народного предводителя, обратился к ним с короткой речью, больше напоминавшей тост:
— Граждане! Отчего деспотам служили, православную кровь проливали? Османы русскую землю топчут! Кто со мной, за веру нашу православную и Отечество? Силой никого неволить не буду. У кого кишка тонка — все по домам. А мы пойдём на Москву! Долой богопротивное Правление! Долой палачей из Благочиния! Кликнем царя нового, чтоб народу люб был!
Меня же больше интересовало, как пережили бой наши «панцерваффе» — два примитивных паровых трактора, слегка обшитых для защиты железом.
Из переднего бронехода вылез Ефим и с уваженьем глянул на передний лист, весь в пулевых занозах, но целый. Слава Богу, никто не сподобился ядром ударить. Подошёл чумазый от пароходного дыма Мирон.
— Как машина-то, батя?
Черепанов-старший глянул на жирный закопчённый бок, огромное заднее колесо и чёрные борозды на влажной осенней земле.
— Ремонту дня на три. Шестерни съелися, ось мортирной батареи разбита вся.
— Дык в моей не лучше. Вода кончилась, под пулями не долить. В котле дыра, да и шестерни как у тебя. Пару вёрст хода — неделю ремонта.
— Зато добыли победу-то, богатыри! — Демидов услышал конец разговора мастеров, спрыгнул с коня по-молодецки, словно кавалергард, и обнял Черепановых, не чураясь замарать камзол о смазочный жир. — Дальше — легче. Разбежалась гвардия фюрера. А пароходы сохраните. Даст Бог, на басурман их направим. Бить своих — грех, хоть и пришлось.
Приняв с благодарностью начальственную похвалу и застенчиво улыбаясь в лопатистую бороду, Мирон вдруг потемнел лицом, от минутной радости не осталось и искорки, когда разглядел поле брани. Посечённые пулями из картечниц впереди пароходов лежали люди.