Так… В кои-то веки надо припомнить, что я, пусть не граф, но генеральские звания здесь никто не отменял, всё же лицо ва-ажное. Но только я сунулся сказать Пахому, чтоб объезжал и гнал прямиком к погранцам, Строганов меня одёрнул.

— Извольте сесть. Впереди нас толпятся такие же граждане. Мы не из Верховного Правления, к Повелевающим не причислены. Полно вам волноваться! Кликну Гришку обед сообразить.

Обед был съеден и забыт, а мы даже успели подремать, когда четвёрка поравнялась, наконец, со шлагбаумом. Потому солдатский окрик: «Хальт! Аусвайс!» (1) ворвался в мои дремотные грёзы ружейным выстрелом.

(1). Стой! Документы! (здесь и далее — плохой немецкий, если не оговорено иное).

Я вышел из кареты, разминая ноги, и протянул российский заграничный пашпорт, выправленный ещё Министерством иностранных дел Российской империи, у Пахома был такой же, только без упоминаний титула.

— Найн! Не действительны! — рявкнул солдат пограничной стражи.

У Строганова приключилось не лучше. Его паспорт был выдан после «великой» революции, но лакей Григорий ко времени выезда в Варшаву ещё состоял дворовым крепостным. Граф на основании ревизской сказки справил ему как сельскому обывателю покормёжные и пропускные письма. Однако за время отъезда из дома Гришка вдруг обрёл свободу от крепостных оков, оттого его документ также утратил силу.

Стоявший перед нами солдат угрюмо осмотрел «нарушителей» и потащился прочь.

— Попадись мне эдакое расхристанное чучело в лейб-гренадерском полку, не побрезговал бы сквозь строй прогнать. Сапоги в гармошку, несвежие рейтузы пузырями, зелёный мундир сохранил свой колер лишь частию: позор, а не защитник Отечества, — пробормотал сквозь зубы мой спутник, и я не нашёл что возразить.

Пугало унесло кипу бумаг в караулку. Мы потащились следом.

— Хер цугфюрер! Кайн папире! (2) — доложил страж кордона, качнув давно нечищеное ружьё со штыком в нашу сторону.

(2). Господин начальник! Нет документов!

— Чево? — тот поднял мутный взгляд от стола, на котором для виду лежала горка бумаг, а главное украшение составила пара раздавленных мух.

— Так что это… Господа хорошие бумаг не имеют.

— Мятежники?! Под арест!

— Никак нет, хер цугфюрер. Просрочены бумаги-то. Имперские пашпорты да крепостная подорожная.

— Ага, — заключил постовой начальник и принялся думу думать. Сие дело заняло минут десять. И с польской, и с русской стороны к посту стянулись недовольные ожиданием. Наконец, хер офицер выдал плод раздумий собравшимся.

— Вона как. Тадыть в Варшаву надо.

— Как в Варшаву? — задохнулся от возмущения Строганов, а я промолчал, происходящее слишком напомнило мне вояж в Украину, лет за семь до попаданства. Там если уж попал в руки властей на нижней ступеньке иерархии, добром точно не отпустят.