Продекламировав Грибоедова, снова располневший Павел Николаевич жестом услал адъютанта, подвижным шариком выкатился из-за стола и приник губами к тончайшей перчатке, не скрывавшей сладостную мягкость женской руки.

— Искренне сожалею, что не бывал в шишковском доме, проезжая через Москву, да и ныне недосуг: взвалил на себя непосильные хлопоты. Говорят, у вас собирался цвет московского общества — писатели, поэты?

— Смотря кого считать цветом, а кого сорняками, ваше высокопревосходительство. Иные больше ценят происхождение от Рюрика, а не писательские таланты.

— Вот! Опять вы меня обижаете. Не по чинам зовите, а просто Павел Николаевич. Известно же, купеческого мы племени, ваше родовое дерево по польской линии куда древнее и почётнее. Присаживайтесь, не чинитесь. Приказать чаю?

— Спасибо, Павел Николаевич. Только неловко мне от державных дел отрывать, да в самый разгар дня.

— Отчего же? — легкомысленно заявил Демидов, с откровенным удовольствием разглядывая гостью. — Их все не переделаешь. Да и Бог знает, какие важнее. Аврора нас покинула, да и брак неудачен: Господь не подарил нам ребёнка.

Павел остановился напротив кресла, в которое усадил Шишкову, заполнив панораму перед ней своим массивным телом.

— Тогда вы замечательно поймёте меня. Осенью двадцать восемь исполнится, а с престарелым мужем, увы, тоже детей не случилось.

Глаза Демидова заинтересованно блеснули под линзами.

— Оттого припадаю к вашим ногам, — продолжила вдова совершенно не в том направлении, которое ожидал тот. — Подпишите помилование Строганова. Когда он вернётся из ссылки, боюсь — поздно уже будет думать о детях.

«Ай да Пушкин, ай да сукин сын. Как же, долгая печаль не в природе человеческой… Знаток! Самого, небось, дамы тоже вокруг пальца обводят». Спрятав эту неприятную мыслишку поглубже, Демидов развёл пухлые ручки.

— Дорогая Юлия Осиповна, рад бы помочь, да не всесилен я. Лишь месяцы прошли, не могу бередить неуспокоенную память народную о К.Г.Б. и Расправном Благочинии. На беду, после усопших Пестеля и Бенкендорфа ваш Александр Павлович — живое олицетворение прошлых несчастий. Вы же знаете, как неспокойно в обеих столицах, семьи обиженных взывают об отмщении.

— Но что же мне делать? Хотела к нему, но он пишет — и думать не смей. В Шушенском ужасно! Никогда себе не простит, если из-за него подвергнусь лишениям.

— Да, — участливо наклонил голову Демидов, отчего второй подбородок опасно свесился за расшитый золотом воротник. — Село Шушенское — безусловно не то место, где сосланный может спокойно проживать со своей женой. Не место для надежды. И для любви тоже.