Как прекрасно вымуштрованная армия на марше, они на удивление быстро и организованно выстроились в походную колонну и, помахав мне на прощанье, двинулись в путь.

Я смотрел им вслед, чувствуя, как внутри сжимается что-то тёплое. Это было правильное решение. Люди должны отдыхать, должны чувствовать, что их труд не проходит зря, что за простой штукатуркой стен стоит нечто большее, чем очередная обязаловка.

Их искреннее счастье, удовольствие от маленьких свершений, радовали не только Мегалит, но и меня.

Когда они ушли, я зашёл в тишину ДК.

Тишину, которую Виктор и его ребята только что заполняли своим энтузиазмом. Но теперь это было моё время. Я прошёлся по центру помещения, где был лёгкий производственный хаос, инструменты и кое-какой мусор.

Бардак — это естественный побочный эффект любого ремонта.

Чтобы понимать, что такое бардак с большой буквы «Б» надо знать, что при строительстве Останкинской телебашни на верхних этажах забыли бульдозер.

Когда хватились — снять, вытащить или убрать его оттуда уже было нельзя, так что одни предприимчивые люди замуровали его в небольшом помещении, а другие хваткие бюрократы списали его с баланса.

Куда там нам с нашими крошечными масштабами до Останкино?

Я прибрал бардак, рассредоточив его по углам помещения, чтобы расчистить центр ДК.

Проверил, на месте ли микрофон, что ворота хорошо открываются и закрываются. Распахнул их, чтобы проветрить, впустить воздух, чтобы дать стихии почувствовать, что здесь готовится нечто особенное.

И, наконец, используя магию, переместил двухосную бочку Хана ближе к воротам, раскрыл её крышку.

Вода внутри была холодной, знакомой, родной. Моя стихия. Мой источник силы. Сейчас она была нужна мне как никогда. После проветривания ворота закрыл.

В суете и подготовке к вечернему шоу постепенно на Колдухин спустился вечер.

Стемнело. Тьма накрыла неизвестный прокуратору посёлок Колдухин. Поселение окончательно погрузилось в свою осеннюю, промозглую сонливость. Прерываемую лишь редкими пятнами света из окон и тревожным воем ветра, который поднялся после заката и звучал как-то особенно зловеще, словно предвещая беду.

Я запер ДК, хотя собирался скоро туда вернуться, сел в УАЗ и поехал к бабе Маше.

Моя начальница встретила меня на скрипучем крыльце, кутаясь от сильного ветра в старую, выцветшую шаль. Словно пытаясь защититься не столько от холода, сколько от ощущения угрозы, разлитой в воздухе, которую обычные люди и в обычной ситуации не замечают.

Тут же, на крыльце, как будто прилипшая к её юбке, стояла Вилена. Её глаза, обычно такие светлые и безмятежные, сегодня выражали тревогу.