Тварь выла. Отдалённо это напоминало то, как воют обычные псы, тут была и тоска, зов, обращение к Луне.

Но он был жутким, неестественным, раздирающим нервы, как перетянутые струны. Этот вой рвал саму ткань ночи, вытягивая наружу все фобии и притаившиеся в уголках души страхи.

От него не спрятаться под подушкой, от него хочется бежать, что есть сил, пока ноги в состоянии ходить.

В воющей пасти не видно зубов, только дыра, из которой несётся дымящийся, насыщенный жар, как из доменной печи.

В следующее мгновение откликнулись собаки по всему Колдухину. Повсюду раздался лай, а потом вой. Но вытьё это не то, каким обычно вторят стае вожаки, не то, каким поддерживают сигнал от своего… В этом вое слышен ужас, невыразимая, ничем не сдержанная паника. Можно было бы подумать, что это псарня взбесилась, но звук вылетающий вовсе не звериный, а скорее отчаянный, как крик испуганного ребёнка. Собаки Колдухина были испуганы, они были подавлены, они выли, потому что не могли иначе, выли, словно вот-вот умрут от страха.

Мы с Василисой дошли до самой границы воды.

— Василиса, видишь? Ты ведь тоже видишь? Это не какая-то тварь из ночных кошмаров. Это не пёс и не собака, это…

Я всматриваюсь в огоньки-глаза, в странный свет шерсти. Волосы на руках встают дыбом… у меня, у Водяного, привыкшего к любым чудесам!

— Это… вероятно, двоедушник, — говорю я, и сам не до конца верю. — Но такой, с каким я не сталкивался. Может быть, что-то, связанное с теми бесами, которых мы, ты и Денис, перебили у опорника? Помнишь?

Василиса сразу встряхивает головой, слишком резко:

— Нет. То есть, помню, конечно, никогда не жаловалась на память. Но он не двоедушник, Вадим. Ты забыл, что такое наше племя? Двоедушник — это, по сути, существо, у которого две души: одна человеческая, другая магическая — стихийная, звериная. Но у этого… — она мотает рукой в сторону того гигантского жуткого «пса». — У этого НЕТ человеческой души. Это — мистическая сущность в чистом виде. Даже без примеси человеческого начала. Это не тень, не оборотень, это что-то старое. Может быть, что-то чужое даже для нас. Без рода и корня, без привязки к нашему миру.

От холода немели пальцы, кажется, вот-вот пойдёт снег, а озеро подёрнется льдом.

— Но ведь, если оно появилось… — говорю я, не в силах отвести взгляд от монстра по ту сторону озера. — Оно значит что-то. Не может просто так — внезапно, исчезновение Тамары, появление Вилены. Я в совпадения не верю.

Тварь на берегу вытянула шею, замолчала и словно бы нюхала воздух.

Несколько секунд паузы и… Горящая собака снова воет, в этот раз чуть тише, чем до этого. Ночь резонирует ей в ответ. Ещё один вой, прощальный, хриплый. И вдруг… ни вспышки, ни дыма, ни снопа искр, фигура пса вдруг перестала светиться и позволила самой тьме поглотить её.