Я сидел, стараясь не шевелиться.

— Пу….пу… пу…Так, о чём это я? — Светлана откашлялась и прекратила свой эмоциональный поток гнева.

— О том, что я не маньяк? — спросил я, глядя ей прямо в глаза, стараясь изобразить взгляд кота из Шрека.

В этот момент мне не нужно было врать. Я точно не маньяк и вообще не имел привычки убивать людей, а тем более двоедушников.

— В Лабинке я никогда не был, — продолжил я. — Вообще не особо путешествую, Вы же знаете. Я всё время тут, в Колдухине, то там, то тут, как Фигаро.

— Имя-то какое… Подходящее, — съязвила участковая.

— И поэтому, — с нажимом продолжил я. — Не знаю, как доказать свою невиновность. Ну да, был дома и видел меня только Руслан. Других свидетелей у меня для Вас нет. В Лабинке не бывал, рассчитываю на презумпцию невиновности. Вроде её еще не отменили?

Светлана вздохнула и потянула к себе протокол. Ручка заскрипела по дешёвой серой бумаге.

— Запишу: «что-то пояснить по существу не может, работает на почте, помогает при ремонте ДК, знать не знает…».

Она строчила быстро, сокращая слова, привычным почерком человека, который любит действовать, а не писать.

— А что там случилось, Светлана Изольдовна?

— Рубаха кое-куда просочилась, как говорил мой коллега, — зло ответила она.

— Ну, я понял, что убийство, но раз Вы меня допрашиваете, то я… подхожу под описание убийцы? — полюбопытствовал я.

Она подняла на меня тяжёлый взгляд.

— Это не твоё дело. Но вообще-то… да. Подходишь.

Она призадумалась, что-то сопоставляя.

— Молодой, здоровый, скрытный, живёшь один, — начала перечислять она, загибая пальцы. — И у тебя есть машина.

Она сделала паузу, давая мне осознать этот факт.

— И что? У многих есть машины.

— Что ты буровишь, у нас в посёлке бабки одни да алкашня, у них на бутылку с утра нет денег. Машины… Мало у кого есть машины, Вадим. Ты же не думаешь, что можешь обмануть тётю Свету? Я знаю, что она твоя личная, не служебная, оформлена на тебя, хотя ты и ездишь в служебной раскраске «Почты».

Светлана прищурилась:

— Кстати, зачем? Зачем молодому парню ездить на машине, раскрашенной как служебный катафалк для писем? Это же палево.

Я пожал плечами и решил сказать истинную причину.

— Прагматизм, Светлана Изольдовна. Перекраска денег стоит, и немалых. А зарплата у почтальона, сами знаете, слёзы. К тому же… — я попытался изобразить доверительную интонацию, — машины почты почти никогда не останавливают гаишники. Ну, кто в здравом уме будет тормозить почтовую «буханку», «ГАЗель» или «четвёрку»? Удобно.

— Ты тот ещё жук, Купалов. Продуманный.

— Не спорю.

— Ладно… Лень мне сейчас протокол полностью заполнять. Составлю, приду, подпишешь.