Огонь разгорался. С дороги печь была не видна, её скрывали разросшиеся кусты у крайнего участка. Впрочем, мы рассчитывали не на зрение, Жихарь должен был почувствовать манящую его стихию издалека, и никакие заросли не стали бы для него преградой.

Я подошёл к машине и выключил автомобильный фонарь. Свет погас, и площадка погрузилась во мрак. Ну, не совсем чтобы в полный мрак. Глаза привыкли и оказалось, что огня от печи с открытой заслонкой оказалось вполне достаточно, чтобы увидеть, если вдруг кто к ней подойдёт.

Кресла от японского внедорожника в салоне моего УАЗа удобно раскладывались. Василиса сделала простые, но невероятно аппетитные бутерброды из купленных в магазине батона, масла и колбасы. Мы с комфортом устроились напротив открытого горнила, ели бутерброды и смотрели на пламя.

Ночь уже вступила в свои права. Тёмное зеркало озера, шёпот ветра в молодой листве, треск поленьев, брачные песни лягушек — всё это создавало почти романтическую атмосферу.

Для полного счастья не хватало только бутылочки «Пино Нуар», ну или горячего чая.

Я достал телефон, собираясь позвонить Руслану и озадачить его приготовлением чая, однако чужой женский голос в трубке бесстрастно сообщил, что абонент находится вне зоны действия сети.

— Абонент не абонент, — недовольно проворчал я, убирая телефон.

— Тихо! — едва слышным шёпотом ответила Василиса. — Кто-то идёт.

Мы замерли, вслушиваясь в темноту. Я не стал ничего спрашивать и уточнять, сейчас нужно было просто сидеть и ждать.

Послышался хруст мелких веток. Кустарник раздвинулся, и в освещённую зону вокруг печи вошли две фигуры.

— Дядя Толя? — вырвалось у меня, как только первый силуэт обрёл знакомые черты.

Но моё внимание тут же переключилось на его спутника. В силу своей профессии я знал в лицо практически каждого жителя Колдухина, и рассчитывал, что любого чужака должен сразу распознать. Этот человек был мне абсолютно незнаком.

Мужичок, который брёл следом за дядей Толей, был каким-то безликим. Среднего роста, жилистый, облачённый в выцветшую джинсовую куртку и мешковатые штаны. Тёмные, то ли седеющие, то ли просто пыльные волосы. Отсветы пламени скользили по его лицу, но я так и не смог выхватить ни единой характерной черты. Если бы меня, спустя десять минут, как я его увидел, попросили описать его внешность, я бы совершенно не знал, что сказать.

Для начала я не мог определить его возраст. Скажи мне, что ему двадцать пять я бы поверил. Скажи, что пятьдесят пять — поверил бы с тем же успехом. Та же история была с национальностью и социальным статусом, он выглядел настолько потрёпанным жизнью и выгоревшим на солнце, что мог оказаться кем угодно.