Леший моргнул.

— Ну да… — растерянно сказал он, почесав затылок. — Парочку брёвен. Не то чтобы они представляли какую-то великую ценность, на деловую древесину не годятся, мебель из них не сделать. Только на растопку. Вот я по-соседски и разрешил. Но это-то тут при чём?

— Ну, парочка брёвен в твоём понимании и парочка в понимании Гайка, это, знаешь ли, две большие разницы, — усмехнулся я.

— Но двести стволов! — возмутился Леший.

— У человека просто широкая душа и масштабный подход, — я пожал плечами. — Короче, поговори с Гайком сам. Криминала тут явно нет, сплошное недопонимание.

— Ладно, — скривился дядя Миша с явным неудовольствием. — Тогда у нас есть ещё два факта. Во-первых, трактор угнали. А во-вторых, кто-то подчистую выгреб еду из холодильников в нашей… как её там…

— Мобильной столовой, — робко подсказал Зиновий.

— Во-во, в ней самой! — Леший снова начал закипать. — Это же просто возмутительно! Форменный разгул!

— И много еды унесли? — искренне полюбопытствовала Василиса, доставая из кармана малюсенький блокнот.

— У нас есть полный список, я могу… э-э-э… — Зиновий попытался было проявить инициативу, но под тяжёлым взглядом Лешего тут же стушевался и умолк.

— Зиновий Сергеевич, приезжайте ко мне в опорный пункт с Вашим списком и подайте заявление, как положено, — произнесла Василиса. — Но сейчас скажите в двух словах, много продуктов пропало? Прямо всё, что было?

Слово снова взял Леший:

— Нет, из холодильников и морозильных камер вынесли только сырое мясо, свинину, говядину, но мясо унесли всё. А с плиты пропала приготовленная на завтрак каша. Там было литров шестьдесят, порция на все бригады! Это немыслимо! Просто возмутительно!

Мы с Василисой многозначительно переглянулись. Сырое мясо и огромная кастрюля каши на ораву работников, это явно не профиль обычных воришек.

— Ну, значит, Зиновий так в заявлении и напишет, — невозмутимо подытожила она, делая пометку в блокноте. — А что Вы там сказали по поводу трактора?

— Кто-то брал один из наёмных тракторов и работал на нём! — громогласно не переставал возмущаться дядя Миша.

— «Кто-то сидел на моём стульчике и съел мою кашу…» — негромко, но так, чтобы все услышали, сказал я.

Дядя Миша побагровел от негодования. Намёк на детскую сказку он уловил сразу, как и то, что его имя, и громкие возмущения сейчас крайне удачно наложились на образ разъярённого медведя.

— Так, давайте без лирики, — Василиса постучала ручкой по страницам блокнота, пресекая готовую вспыхнуть перепалку. — Когда конкретно произошёл угон?

— Сегодня ночью, — ответил дядя Миша.