— Не переживай, Водяной, не попадусь, больно надо, — проворчала она. — А скоро в моей жизни вообще всё изменится, и мы с девками уедем отсюда, с ветерком!

Я мысленно щёлкнул пальцами. Водяные путы распались, шумно опав в озеро. Тамара и её дочери, не веря своему счастью, бросились бежать прочь, шлепая по воде, и через секунду растворились в тумане.

— Эй! — крикнул я им вслед. — Вы хотя бы налоговое уведомление заберите!

Но они уже не слышали.

Я постоял ещё немного на поверхности озера, глядя в туман. Всё изменится? Что она имела в виду? Вопросов становилось всё больше.

Я вернулся на берег. Спустя какое-то время туман, такой же плотный и неестественный, как и при его появлении, начал рассеиваться, таять, ветер растаскивал его по округе. Вечер снова стал обычным осенним вечером.

Почти.

Туман рассеялся, оставив после себя мокрую траву и ощущение промозглой чистоты.

Но в моей голове туман, наоборот, сгущался. С каждой новой информацией, с каждой встречей, клубок тайн этого места становился всё плотнее. Кикимора. Домовой. Сектанты. Колдун-камень. Пропавшие люди. Слишком много для одного умирающего посёлка.

Чтобы не сойти с ума от мыслей, я решил заняться физическим трудом. Новое тело моё, именуемое Вадимом Купаловым было молодым и сильным, оно требовало движения, а моя древняя сущность нуждалась в чём-то простом и понятном, чтобы заземлиться, чтобы не раствориться в этом вязком болоте загадок.

Перед домом был огородик, заросший вьюном и низкорослой травой. Заборчик — штакетник был по границе этого переднего огородика.

Около самого дома небольшое пространство условного двора, всё ещё захламлённое, потом шёл основной огород, на котором сорняк вымахал двухметровым, как долбанные джунгли.

Двор и огород были живым памятником запустению.

Я заглянул в покосившийся сарай, пахнущий прелым сеном и мышиным помётом. В углу, среди ржавого хлама, отыскал кое-что подходящее.

Старая конная борона. Зубья её затупились и покрылись ржавчиной, но конструкция неубиваемая по прочности и готовая в работу хоть сейчас.

Коня, разумеется, не было. Да он и не нужен.

Я нашёл в сарае несколько мотков толстых тканных ремней, продел их в оглобли, сделал импровизированную упряжь и накинул её себе на плечи. Холодное дерево приятно давило на кожу сквозь куртку.

Я упёрся ногами в землю, напряг мышцы и потянул. Борона с шуршанием и скрежетом сдвинулась с места.

Выражение «на тебе пахать можно» заиграло новыми красками.

Я двинулся. Как вол, как бурлак, как безымянный конь, я тащил за собой эту ржавую железяку. Её зубья вгрызались в слежавшуюся, заросшую бурьяном землю, выворачивая на свет бледные корни сорняков и жирных дождевых червей. Это была тяжёлая, тупая, монотонная работа. И она была прекрасна. Я чувствовал, как напрягается каждый мускул, как пот стекает по спине. Я был не духом воды, не древним существом. Я был просто хозяином, который пашет свой огород. И в этой простоте было спасение. Каждый шаг, каждый вырванный с корнем сорняк был маленькой победой над хаосом и запустением.