— Болит? Тебе ничего не… поранили? — тихо спросила.

— Так… — Таор задумчиво пошевелился, будто подумал о повреждениях впервые. — Полечишь?

— Полечу…

Он потянулся, быстро стащил с себя рубаху, небрежно бросил ее на пол и повернул ко мне руку.

— Плечо прокусила… Мать его.

В последний раз шмыгнув носом, я потянулась осматривать место укуса. Волчица прорезала кожу клыками, оставив два очевидных прокола.

— Промыть надо… — озабоченно нахмурилась и потянулась встать. Таор не отпустил.

— Ты говорила, что меня надо ещё зеленью намазать, — напомнил.

Я перевела взгляд на мужскую грудь.

— Чешется, да? Где, здесь? — приложила ладонь, опять оглядывая плечи.

Впервые после начала разговора Таор улыбнулся.

— Чешется, да, — иронично подтвердил, позволяя мне трогать и разглядывать себя. — Нет, не там ищешь. Ниже. Ещё ниже. Показать?

Черная бровь смешливо приподнялась. Я вопросительно посмотрела вниз и залилась румянцем. Волк ухмыльнулся.

— Чай тоже нужен. Успокаивающий, — он повелительно приподнял пальцем мой подбородок. — У меня тут селянка на колене вертится, ёрзает мягким местом. Успокаивать нужно, утешать, а я с утра об одном думаю: как бы эту селянку…

Голос становился все тише, тише… Так и не договорив, Таор жадно захватил мои губы. С облегчением обвила руками мужскую шею, горячо отвечая на поцелуй. Я так боялась, что вчерашняя гроза больше никогда не повторится, так сильно боялась…

Подол взвился вверх, трепеща как парус, и тут же сник: сорванное с тела платье полетело в угол, замирая там беспомощной кучкой ткани. В воздух взвилось маленькое облачко бесполезной уже коры крушины, оседая на волокнах платья бурыми крупинками. Солнечный день за окнами дома улыбался понимающе, безмятежно: погода не имела значения.

* * *

После близости я лежала с закрытыми глазами, чувствуя, как по векам невесомо прыгают просочившиеся из окна солнечные зайчики. Таор лежал за мной, накрыв своей рукой. Блаженная нега, разлившаяся по телу, утопила в себе волнения, и я ощущала только одно: как же мне хорошо и лениво. Хворь, Тиром, великородные, мысли о матушке — все отодвинулось, накрытое тягучей поволокой услады. Шевелиться и думать не хотелось.

Мы лежали так довольно долго, когда мерный голос Таора нарушил тишину.

— Сосунок тебе не соврал. Есть на мне вина.

Удивленно приоткрыла веки. Я думала, что он задремал, но оказалось — бодрствует. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять: Таор говорит о Тироме.

— Была одна девушка больше года назад… Великородная, — Волк говорил задумчиво. — Я хотел жениться на ней. Насильно.