Выпроводив гостя, Фауст попытался отравиться, но я заподозрил, что до многих опять не дошло, что он захотел сделать.

Теперь-то я понял, в чем сложность и почему главреж был так сильно против этого спектакля. В большом городе на него пришли бы ценители, публика искушенная и подготовленная и, возможно, оценила бы. Или ужаснулась самодеятельностью. В нашем городе пришла публика крайне неискушенная, и нужно выше себя прыгнуть, чтобы заинтересовать зрителей.

Звон пасхальных колоколов нашу публику не взбодрил. Публика ждала активных действий, битвы бобра с козлом, ей было сложно разбираться в глубинных мотивах героя, и все яснее я понимал, что это провал, люди скоро начнут расходиться.

Дальше были пасхальные гуляния, разговоры, простому люду непонятные. Главреж становился мрачнее и мрачнее. Зрители — апатичнее и апатичнее.

И вот наконец Мефистофель вернул интерес. Все-таки дело в харизме актеров, Фауст был серым и старательным, а нечистый — чертовски харизматичным. Когда он стал соблазнять Фауста, зрители прониклись, Крючок аж крикнул:

— Мужик, не ведись!

Илона Анатольевна покачала головой и бросила на Крючка осуждающий взгляд. Но на самом деле это — хороший знак, значит, публика вовлеклась.

Фауст воскликнул:

— По рукам!

Едва я миг отдельный возвеличу,

Вскричав: «Мгновение, повремени!» —

Все кончено, и я твоя добыча,

И мне спасенья нет из западни.

— Ну блин! — воскликнул Крючок. — Шо ты творишь!

Мефистофель протянул Фаусту колбу с зельем, тот выпил, повернулся к публике спиной, типа смотрелся в зеркало, щупал лицо. А когда обернулся, стал молодым (актер содрал бороду и кустистые брови. Зал зааплодировал.

На этом первая часть спектакля закончилась, объявили антракт. Зал загрохотал спинками стульев, люди потянулись к выходу, загудели. Я скосил глаза на главрежа, который так и сидел, вперившись в пол. Вскочил он внезапно, как распрямившаяся пружина, и устремился за кулисы. Донесся его возмущенный голос.

Выходя из зала, я поглядывал на лица и ничего не понимал: кто-то выглядел равнодушным, кто-то — разочарованным. Подростки из нашей школы в холле окружили Веру Ивановну, которая им объясняла, что происходит. Спектакль никто не обсуждал, но особого восторга на лицах я не увидел.

Кто-то пошел в буфет, кто-то — на улицу курить. Я тоже выскользнул из здания, чтобы посмотреть, есть ли отток зрителей. Курильщики выстроились возле ступеней и обсуждали что угодно, только не спектакль. Некоторые пары, в основном молодые, все-таки решили уйти, что я счел плохим знаком.

Постоял на ступеньках, послушал разговоры, зашел в буфет. Там толклись алтанбаевцы. Егор меня увидел, поднял руку, и я подошел к их столику. Парни шиковали, ели бутерброды с колбасой.