— Черт! — авторитетно заявил Егор.

Мефистофель удалился, все захлопали, и парни тоже. А мне подумалось, что покажи Мефистофель рога в другом театре, в престижном, все в обморок попадали бы. Здесь же демонстрация была необходима, если бы не этот тупой жест, четверть зала не поняла бы, кто перед ними.

— Дьявол же! — не согласился Зяма и посмотрел на меня. — Пашка говорил про дьявола, значит, про дьявола!

Ну вот, даже непонятно, хорошо или нет, что они поняли. Теперь будут ждать вырванных сердец и сожранных младенцев. Хорошо еще, что это Зяма проорал, пока следующая сцена не началась. Ну и пока можно было, я им громко объяснил то, что будет происходить:

— Сейчас черт будет пытаться купить душу Фауста.

Сидящие позади две пожилые пары посмотрели на меня с неодобрением, я приложил руку к груди, безмолвно извиняясь.

Шторы снова разъехались. В декорациях средневековой комнаты, окруженный бутафорскими колбами, книгами, раскрытыми на комодах, разбросанными на полу, в трагической позе, подперев голову рукой, сидел Генрих Фауст — бородатый седовласый старик.

Начался его монолог о том, что он многое постиг и разочарован жизнью. Параллельно он занимается алхимией, собирается осушить кубок с ядом, но тут звенят колокола, женские голоса поют церковную песню. Фауст откладывает кубок, но не унимается, призывает потусторонние силы:

Пахнуло жутью замогильной!

Желанный дух, ты где-то здесь снуешь.

Явись! Явись!

Как сердце ноет!

С какою силою дыханье захватило!

Все помыслы мои с тобой слились!

Явись! Явись!

Явись! Пусть это жизни стоит!

И тут — ба-бац: в темноте появляется силуэт, подсвеченный красным, и заупокойный голос произносит:

— Кто звал меня?

Аж мороз по спине пробежал. Алтанбаевцы напряглись — видимо, ждали, что сейчас развяжется бой, но начался диалог. В дверь постучали — дух испарился, пришел Вагнер, и некоторое время они с Фаустом беседовали о сути бытия. Хоть диалог и урезали, алтанбаевцы и публика попроще заскучала, мама начала зевать, директор — ковыряться в ногтях. Мне самому сделалось скучно — то ли я не дорос до глубокой философии, то ли действие провисло, а актеры не вытянули, хотя очень старались. Особенно Фауст старался, а это плохо — когда видны потуги актера, он должен быть естественным.

Взгляд нашел главрежа в первом ряду. Он не смотрел на сцену, он вперился в пол и теребил складку кожи на переносице, нервно притопывая.

Да, неискушенному зрителю тяжело так долго воспринимать иносказания в стихах. Я пробежался взглядом по лицам, интересно было увидеть реакцию Веры и Гаечки, но быстро не нашел их в полном зале, а отвлекаться не хотелось.