Только теперь я понял, в чем сложность: провинциальный театр, по сути, артисты народной самодеятельности замахнулись на сложнейшую постановку, когда успех не гарантирован. Люди могут не воспринять, могут заскучать и начать расходиться, не дотерпев до появления Наташки.
Раньше мне казалось все простым и светлым: сестра непременно справится, это будет хороший крепкий спектакль. Теперь же меня одолели сомнения.
Глава 11 Сила искусства
С первыми аккордами рояля свет погас, и по залу прокатился вздох предвкушения. Я вцепился в подлокотники, желая удачи смелой провинциальной труппе, которая посмела разинуть роток на великое. «Как они посмели!» — подумает кто-то.
А что им остается? Не попробуешь — не узнаешь. Видимо, молодым режиссером двигало несогласие играть спектакли второго сорта и буффонады.
Музыка стихла. С легким шелестом шторы поползли в стороны, и зрителю открылась сцена. На золотом троне — человек в белом, Господь, с белой бородой и нимбом, слева и справа — архангелы с крыльями и нимбами. В кругу света застыл мужчина в черном, с окладистой темной бородкой, в плаще с красным подбоем — Мефистофель.
У меня возникли сомнения, что часть собравшихся вообще поймет, что происходит. Ну да, Господа они узнают, а что вот это — дьявол, вряд ли поймут. Им нужен переводчик со стихотворного на русский. Одно обнадеживало — хотя бы алтанбаевцы не уйдут, дождутся Наташку.
Когда высшие и низшие силы заговорили стихами, обсуждая душу Фауста, я чуть наклонился, чтобы видеть лица алтанбаевцев, что было непросто, ведь нас разделали мама, бабушка и Ирина. Парни замерли с разинутыми ртами. Пока они слушали, не мешали, пытались вникнуть в происходящее на сцене, но скоро их хлипкие нейронные связи подвергнутся массированной атаке стихами, перегреются, начнут сбоить, как тонкие провода под большим напряжением, и последствия будут непредсказуемыми.
Об одном я жалел: что не перечитал «Фауста» накануне. Было интересно отследить, что режиссер вырезал, а что — оставил. Действительно ведь сложную задачу он себе поставил!
Когда Бог разрешил Мефистофелю издеваться над Фаустом, шторы снова закрылись, за ними загрохотало — менялись декорации. Вперед вышел Мефистофель и продекламировал:
— Как речь его спокойна и мягка!
Мы ладим, отношений с ним не портя,
Прекрасная черта у старика
Так человечно думать и о черте.
После этих слов Мефистофель постучал себя по груди, снял берет, под которым угадывались рожки, и удалился, причем шаги его звучали, как цокот копыт.
— Это ж черт, черт, да? — радуясь открытию, воскликнул Крючок.