Вон как припекает, чуть на солнце постоишь — семь потов сойдет. Ветер не охлаждает, а сушит, дует суховей с материка. И, похоже, он усиливается, гонит песчинки, обнажая скрытое под песком. Я увидел монетку и поднял ее: двадцать копеек советские, год выпуска 1979. Моя ровесница.

Я сжал ее в руке и посмотрел на Каретникова, которому за пятьдесят. Когда-то и он был вихрастым мальчишкой, стоял так же и смотрел в морскую синь. Будущее было туманным, загадочным. И вот все ему пятьдесят, все понятно, будущее предопределено. Большая часть жизни прожита.

И я был сорокалетним, думал, что пересек экватор, и неопределенность вносил только творящийся вокруг ужас. А сейчас мысли стареющего мужчины и подростка наложились друг на друга, и получилось искаженное эхо ощущений.

Зато я научился ценить мгновения, зная, как быстро пролетает жизнь. И вот тебе пятьдесят, шестьдесят, семьдесят, и у тебя есть только то, что ты можешь нести в горсти — сегодняшний день. Если нет ощущения, что сегодняшний день прекрасен, то и жизни, выходит, нет.

Спасибо, что не в шестьдесят до меня дошли прописные истины, а я дышу полной грудью в пятнадцать и умею ценить мгновения.

Любка постучала поварешкой по котлу и прокричала:

— Обед! Все на обед!

Все, а пловцы особо рьяно, разобрали миски и выстроились в очередь за похлебкой. Судя по запаху, это был гороховый суп с мясом. Налетел порыв ветра, швырнул в лицо песок — Любка чудом успела прикрыть котел.

Тимофей, стоящий позади меня, заявил:

— Я же сказал, что по приметам должен быть ветер. И вот он.

— Не переживайте, обычное дело в конце лета, — обнадежил нас Леонид Эдуардович, а я невольно бросил взгляд на наши горбатые палатки. Одна под порывом ветра аж накренилась, но устояла.

— Надо будет поднять клапаны, — посоветовал Каретников. — Но после обеда.

Второй порыв подхватил покрывала, которые служили столами, и потащил в море вместе с песком — еле успели их поймать.

— Ешьте стоя, — распорядился Валентин Николаевич, — иначе песка насыпет вам в тарелки.

Тем временем мы расправились с гороховым супом, больше напоминающим кашу, и выстроились в очередь за крабами. В основном забирали ножки и обгладывали, сходились во мнении, что мясо очень напоминает раков, панцирь вскрывать брезговали. Миха сказал, что он пробует краба впервые в жизни, а когда что-то случается в первый раз надо загадывать желание, его послушали.

Ну а мне пришлось учить желающих выедать мясо под панцирем, потому что большая часть мяса у краба внутри.

Потом Леонид Эдуардович показывал, как потрошить рапанов: бросить в кипящую морскую воду, вынуть и только потом доставать внутренности. Все темное долой, а белое — съедобное, только надо отскоблить черноту как следует. Москвичи разбирали раковины и следили за его действиями, как поварята — за мастером кулинарного искусства.