Они отъезжают. Полицейские разговаривают с психотерапевтом, которая уже сидит за рулем своего автомобиля, потом она тоже уезжает, а следом за ней и полицейские. Шум моторов постепенно стихает. Как только установилась полная тишина, Сандрина слышит, как он идет. Нет, не идет — бежит. Ступеньки стонут под его ногами, сейчас он будет здесь, и ее охватывает дрожь. Она боится того, что сейчас будет, боится, зная, что совершила ошибку, отпустив Матиаса, боится того, что он сделает. У нее есть несколько секунд, чтобы найти хоть какой-нибудь выход, но в голове пусто — какая-то пылающая пустота, и когда он врывается в спальню с перекошенным от бешенства лицом, она не шевелится. Ему до нее всего три шага, и все, на что она способна, это считать, считать шаги, отделяющие ее от гибели: один, два, три — вот он, уже перед ней. Он разевает пасть и орет: — ДА КТО ТЫ ТАКАЯ? СУКА! ТЫ ЗА КОГО СЕБЯ ПРИНИМАЕШЬ? ЭТО МОЙ ДОМ, СЛЫШИШЬ, МОЙ, А ТЫ ДОЛЖНА ДЕРЖАТЬ СВОЙ ГРЯЗНЫЙ РОТ НА ЗАМКЕ! Хватает ее за шею, и в жесте этом нет ни тени нежности. С душераздирающей ясностью Сандрина сознает, что в нем никогда ее и не было, никогда, и этот жест означает не «я люблю тебя», а «ты моя». Он сдавливает сильнее, и она начинает задыхаться, ей больно, но это не главное, она думает не о боли, а о воздухе — о воздухе, которого больше нет. Он орет: — С ЧЕГО ЭТО ТЫ ВЗЯЛАСЬ РЕШАТЬ, ГОВОРИТЬ ЗА МЕНЯ? ТЫ НИКТО, СЛЫШИШЬ, НИКТО. ТЫ ВСЕГО-НАВСЕГО ТОЛСТАЯ СУЧКА! ТВОЕ ДЕЛО ЗАТКНУТЬСЯ, ПОНЯЛА? ЗАТКНУТЬСЯ! ЗАЧЕМ ТЫ ЭТО СКАЗАЛА, СУКА, БЛЯДЬ? ЗАЧЕМ ТЫ ЭТО СКАЗАЛА? Сандрина ничего не понимает, это ведь абсурд. Раньше он требовал объяснить, почему задержалась, почему ужин не готов, почему не присылала сообщения, но никогда, никогда не доходил до такой ярости, и она не знает, что сделать, что сказать, чего он хочет: чтобы она ответила или чтобы молчала? Что ей сделать, чтобы это прекратить? И в конце концов она шипит: — По… помо… Он слегка ослабляет хватку, и она шепчет: — Помочь! Я хотела тебе помочь! Просто помочь! — Он еще немного разжимает пальцы, Сандрина прислоняется к стене и повторяет: — Я хотела тебе помочь, я… просто помочь. Они ведь потом заговорили о суде, об опеке, я просто хотела выручить тебя, они же сказали, что если ты… если мы не сделаем ничего для примирения, никаких шагов навстречу… я хотела тебе помочь. Она сползает вниз по стене, у нее отнялись ноги, от ужаса она даже не плачет. Прижимает колени к груди — надо защитить живот, крошку. При мысли о крошке слезы наконец брызгают из ее глаз, из горла