в сторону. — Что делаешь? — спрашивает Сандрина, и в конце концов он с большим трудом шепотом выдавливает из себя, что это на случай, если он переедет к бабуле и дедуле и будет жить у них с мамой. Он закусывает губу и продолжает умоляющим тоном: — Только не говори ему, обещай, не скажешь? Сандрина кивает, польщенная его доверием, и ей не хватает духа добавить, что ничего не выйдет, а если и выйдет, то не скоро, учитывая реакцию отца в воскресенье вечером. Но ребенку незачем это объяснять. Всему свое время. Вместо этого она говорит: — Да, хорошо, но, может, лучше собрать их в сумку и отложить в уголок? Чтобы не разводить бардак. В благодарность за доверие она прикрывает дверь, хоть и не до конца, пусть он побудет в столь дорогом ему уединении, ты мне — я тебе, и идет в спальню убрать в комод стопку чистого белья. Она укладывает трусы в ящик, когда раздается шум машины. Спускается, и от нетерпения у нее неожиданно розовеют щеки, так ей хочется рассказать о крошке. Черт с ними, с анализами. Она скажет уже сегодня. Может, не сию секунду, а вечером. Может, она подаст аперитив, а он спросит, что у нас за праздник… Ступенька скрипит у нее под ногами, но ей не до того. Она кладет руку на живот. Нет, не надо никакого аперитива, она не станет откладывать. Он уже запер замок, швырнул портфель на пол и прижался носом к маленькому окошку в верхней части двери. К Сандрине он не оборачивается и вместо приветствия цедит сквозь зубы: — Сука. Она застывает на месте, под лестницей. — Вот сука! — повторяет он. — Она, блять, и в тот раз неделями… да какое неделями — месяцами торчала перед домом в своей жестянке. По крайней мере, он говорит не о ней, думает Сандрина, но о ком? С ошалелым видом она приближается к нему, прижав руку к животу и недоумевая, а он наконец поворачивается, оглядывает ее сверху вниз с упреком и говорит: — Ты растолстела. Он говорит: «Ты растолстела» — и ей снова двенадцать лет. Слишком толстая, с чересчур толстой задницей; тело — ее враг, оно расползается, выводит ее из спасительной незаметности, которая могла бы ее защитить; мужчины на улице ее оскорбляют и лапают; голова втянута в плечи. Но он-то, он… Он любит ее такую, как она есть, и она это знает, он всегда ей так и говорит; он подсовывает ей сыр, запрещает соблюдать диету и лишь иногда, изредка делает ей замечание — как сегодня, сейчас. Сандрина опускает голову, она не знает, что сказать, она никогда не знает, что сказать, да и в любом случае, когда он такой, лучше промолчать. — Ты что, умрешь, если