Первую часть своего труда Ломоносов посвятил постоянному передвижению славянских народов с востока на запад и подводил к мысли, что и сами немцы могли быть потомками славян. Записные немецкие профессора-историки не могли смириться с такой антинаучной мыслью и не раз пытались выгнать Ломоносова из русской Академии, где он был чуть ли ни единственным русским. И травили его до тех пор, пока он не умер в пятьдесят четыре года при странных обстоятельствах, будучи абсолютно здоровым.

А затем Миллер напечатал его труды, после того как причесал их в нужном направлении. То же постигло и труды Татищева. Так норманнская теория утвердилась в умах. И хотя в России после революции она была, наконец, признана антинаучной, в Европе многие ученые все еще её придерживались. Гризов решил исправить и эту несправедливость. Как-никак Лука наказывал.

…Только что вернувшийся из поездки по монастырям, где ему удалось отыскать и аккуратно полить кислотой еще пару древнерусских летописей, педантичный Герард Фридрих Миллер пребывал в прекрасном расположении духа. Научные изыскания шли просто великолепно. Еще немного и на Руси не останется ни одного документа, подтверждавшего великое прошлое этой страны. Миллер был в восторге. Ни в одной стране мира у него не было таких великолепных условий для работы: он ежедневно уничтожал великие памятники истории, а ему за это ещё и платили очень хорошие деньги от имени императрицы. Это стоило отметить.

Миллер вошел в свой кабинет в петербургской Академии Наук. Скинул промокший походный плащ, — погода в этом городе всегда была премерзкая, а царь Петр явно ошибся с выбором места. Академик закрыл окно, выходившее прямо на набережную Невы. Повесил белокурый парик на деревянную вешалку. Налил себе из графина хорошего немецкого вина, присланного коллегами из Мозеля. И уже собирался с наслаждением выпить его по укоренившейся русской привычке до дна, как вдруг заметил странного господина, который сидел на его диване.

— Герард Фридрих Миллер? — спросил странный господин в сюртуке, похожем на те, что носила тайная императорская полиция. И тон у него был такой, словно гость приказывал, а не спрашивал.

— Я, — пробормотал озадаченный русский историк.

— Это вы автор норманнской теории?

— Я-я, — прошелестел Герард, не зная, что и думать, — вернее сказать по-русски, я есть соавтор вместе с господин Байер и Шлёцер.

Бокал с вином застыл в его руке.

— Ничего, сойдет. Вас-то мне и нужно.

Незваный гость встал и, приблизившись вплотную, произнес тоном, не терпящим возражений:

— Садись за стол и пиши!