Глава 1
Прошло три месяца. Три долгих, серых, земных месяца, которые тянулись как жвачка, прилипшая к подошве, — вязко, бессмысленно и с каждым днём всё противнее. Я просыпалась каждое утро в своей маленькой квартире, и первое, что видела, — белый потолок с едва заметной трещиной, похожей на высохшую реку. Я лежала неподвижно, прислушиваясь к себе, и ждала, когда вернётся то щемящее ощущение розового света за окном, которое было со мной все те недели в Дартисе. Там даже утро пахло иначе — озоном и нагретой листвой. Здесь же пахло сыростью, старыми обоями и остывшим чаем.
Я лежала, и в голове просыпалась надежда: может, сегодня? Может быть, стоит только повернуться к окну, и я увижу не привычный унылый двор с голыми ветками тополей, а башни, шпили, зелёное небо на рассвете? Но вместо этого — серое небо, низкое, тяжёлое, набрякшее дождём, как старая подушка. Слякоть хлюпала под колёсами редких машин, холодный ветер с реки пробирался даже сквозь закрытые рамы и, казалось, дул прямо в позвоночник. И никакого Барсика, который дрых бы на моих ногах, нагло развалившись поперёк одеяла, — там, в Дартисе, он спал со мной каждую ночь, урча так, что вибрировали пружины кровати, и я просыпалась оттого, что его пушистое рыжее тело расползалось по мне, как живое одеяло. Здесь его не было. Только тишина, которую нарушал звук проезжающих машин — монотонный, чужой, земной.
Я работала в лавке бабушки Серафимы — той самой, что когда-то стояла на самой окраине города, где дорога переходила в грунтовку и запахи становились гуще, деревенскими. Лавка помнила ещё те времена, когда бабушка была молодой и ходила в длинных юбках с медными монетами в кармане. Теперь же она осела чуть вбок, будто устала стоять прямо, её деревянные стены посерели от дождей, но внутри пахло так же, как и сто лет назад: сушёными травами, воском, старыми книгами, пылью. Запах оседал на одежде, на коже, даже на волосах, и иногда я ловила себя на том, что вдыхаю его глубже, чем нужно, будто пытаясь удержать хоть что-то настоящее в этом мире серых оттенков.
Бабушка, хоть и была ведьмой со стажем — настоящей, с дипломом, выданным, кажется, ещё до революции, — последние годы предпочитала сидеть дома. Она говорила, что устала «бегать за клиентами, как за упавшими яблоками», и теперь её мир сузился до кухни с закопчённым чайником и бесконечного вязания. Шерстяные носки и варежки горами лежали у неё в комоде, но она продолжала вязать, словно боялась, что если остановится, то мир перестанет вращаться. Когда я вернулась из Дартиса — вывалилась в свою квартиру с грохотом и чувством, что мою душу вывернули наизнанку, как старый чулок, — она посмотрела на меня поверх очков, долго молчала, а потом сказала: «Тебе полезно будет. Руками работать, людей слушать. Меньше думать о прошлом». И передала мне ключи от лавки.