Я долго смотрела в окно. Снег наконец пошёл сильнее — он падал не редкими, тающими хлопьями, а настоящей белой пеленой, которая ложилась на серый асфальт, на крыши машин, на голые ветки тополей, покрывая их пушистой, сияющей шапкой. Снежинки кружились за стеклом, каждая — крошечное, хрупкое чудо, которое существовало лишь несколько секунд, прежде чем растаять или слиться с другими. И в этом сне, в этом его движении, в том, как он мягко подсвечивал серое утро, мне померещился отблеск того самого розового солнца, которое каждое утро вставало над Дартисом. Он был слабым, почти неуловимым, но я видела его — оттенок малинового и золота, который дрожал на поверхности белых снежинок, как воспоминание, которое не хочет умирать.
— Я помню, — прошептала я в пустоту комнаты, и голос мой звучал хрипло, но твёрдо. — Я помню каждое слово. Я помню, как пахла та роза. Я помню, как дрожали твои руки. И я верю тебе. Я верю, что ты придёшь. Я верю, что это был не просто сон, а мостик, который мы построили вместе, через все эти расстояния.
Я подошла к окну, и кафельный пол под босыми ногами был холодным, почти ледяным — я почувствовала, как стужа поднимается от пяток к икрам, но не обратила на неё внимания. Я коснулась пальцами холодного стекла — оно было влажным от испарений, и мои отпечатки остались на нём, два полупрозрачных пятна, которые медленно затягивались туманом. Я прижала ладонь к стеклу, и на мгновение мне показалось, что я чувствую, как за ним, за этим серым днём, есть что-то ещё — не просто город, не просто осень, а та самая тонкая грань, которая отделяет меня от Дартиса. И в этот момент где-то внутри меня зажглась маленькая искра. Она была слабой, как огонёк спички в ветреную погоду, но она была живой. Она пульсировала у меня в груди, рядом с брошью, и я знала, что это — надежда. Или магия, которая наконец перестала прятаться. Или просто знание, которое пришло из сна, из тех слов, что он сказал мне, — что всё будет хорошо, что я не потеряна, что меня ждут.
Я улыбнулась. Сквозь слёзы, которые всё ещё текли по щекам, я улыбнулась — широко, до боли в скулах, до тех самых морщинок в уголках глаз, которые появляются только у по-настоящему счастливых людей. И эта улыбка была настоящей. Впервые за три долгих, серых, земных месяца мои губы сложились в улыбку, которая не была натянутой, не была фальшивой, не была вежливой маской для клиентов.
Глава 3
Звонок от родителей застал меня в лавке, когда я как раз раскладывала новые пучки сушёной мяты по стеклянным банкам — их только что привезла бабушкина знакомая травница из пригорода, и они ещё пахли полем, влажной землёй и чем-то неуловимо сладким, что всегда сопутствует свежесобранным травам. Я аккуратно расправляла потемневшие листочки, вдыхала их пряный, чуть горьковатый аромат, и этот запах на мгновение вернул меня в детство, когда я сидела на бабушкиной кухне и наблюдала, как она развешивает пучки на верёвках под потолком. Телефон завибрировал на деревянном прилавке, и его резкий, чужой звук разорвал тишину, заставив меня вздрогнуть и чуть не уронить банку. На экране высветилось имя — «Мама», и я почувствовала, как в груди что-то сжалось: смесь вины и тоски, которая всегда поднималась во мне при мысли о том, что я так редко их навещаю.